23

Когда Хабиб рассказывал мне, как выглядит его обычная жизнь, я и подумать не могла, что он настолько точен в своем описании. И стабилен в быту. До занудства. Не человек, а гребаная машина с идеально отлаженными заведенными механизмами.

Он действительно вставал ровно в шесть и делал зарядку. Каждый божий день. Даже если мы заснули только под утро. Даже если ему было никуда не надо и через часик, позанимавшись и помывшись, он снова заваливался спать. Даже, если ему надо было куда-то идти, но это "куда-то" – был его собственный спортивный центр, где Хабиб между делом тоже торчал на тренажерах, а значит утром можно было обойтись и без физической разминки. Даже если…

В общем, он делал это при любых жизненных обстоятельствах, чем повергал меня в легкий ступор и давал пищу для ироничных подколов. Впрочем, на подколы Хабибу было плевать. За безобидные я получала насмешливый снисходительный взгляд, а за обидные жгучий как крапива шлепок "по жЁпе". На этом все мое остроумие заканчивалось, либо обрываясь, либо переходя в прелюдию.

Что скрывать, второе мне нравилось больше…

После зарядки, душа и завтрака Хабиб обычно уезжал по делам. И возвращался только ближе к ночи. Звонил, подъезжая к дому, чтобы я собиралась, потому что мы сейчас пойдем куда- нибудь ужинать. Иногда мы отправлялись в ресторан вдвоем. Но чаще к нам присоединялись его приятели, друзья или партнеры, чтобы обсудить какие-то дела.

Я поначалу в этих делах ни черта не понимала. Потом уже потихоньку вольно – невольно начала вникать, но все равно меня жутко бесило все это расписание. В нем я безумно скучала по Хабибу. Его почти никогда не было рядом.

А ведь мы же жили вместе, Господи!

Но выходило так, что в первую неделю я дома даже ни разу не готовила – зачем? Если есть все равно некому, а я вполне могу перебиться фруктами и доставкой. В итоге дней через восемь, когда Хабиб заявил, что вместо выходных, которые я, между прочим, ждала, он едет на какие-то трехдневные сборы, я устроила громкий скандал, чудом не добравшись в своей экспрессии до классического и такого эффектного битья посуды.

За скандал я ожидаемо получила "по жЁпе". Потом мы полночи мирились, а потом меня безжалостно растолкали в ненавистные шесть утра, заявив, что на сборы я еду тоже. И вообще, раз мне так скучно, то я теперь буду кататься по делам с ним. На мое вялое возражение, что у меня тоже есть какая-то работа, Хабиб только отмахнулся, глубокомысленно добавив "разбЭремся".

Таким образом я вдруг из забытой всеми узницы в золотой клетке превратилась в верного оруженосца Санчо Панса своего мохнатого Дон Кихота, который меня разве что в туалет с собой не тащил. Хотя вру…Пару раз и в туалет заманивал. Подозреваю, что это была такая извращенная месть Хабиба за чуть не побитые тарелки.

Хотела же проводить с ним больше времени – на, дорогая, получи и распишись. И не говори, что я не исполняю твои желания.

Если до этого Сатоева было слишком мало, то теперь у меня стал наблюдаться его передоз. Потому что я устала от того, как на меня косились его партнеры на деловых обедах в ресторане, борцы на тренировках и управляющие в спортивных клубах и в загородном комплексе, принадлежавшем Сатоеву и его друзьям. Про то, как на меня удивленно взирали эти самые друзья, сидя в кальянных чисто мужской компанией, я вообще молчу. Они все явно не понимали, зачем он меня притащил. Сам же Хабиб объяснять ничего не трудился, один- единственный, казалось, не испытывая ни малейшей неловкости. Я же буквально сгорала от ощущения, что я навязалась хвостом в его мужской мир и вообще меня тут быть не должно. Так прошла еще неделя, после которой мне отчаянно захотелось опять стать забытой и покинутой. Все-таки "проводить больше времени вместе " я себе немного не так представляла…

Вполне ожидаемо, что дней через восемь я опять закатила скандал. В этот раз даже "по жЁпе" не получила, потому что Сатоев – сволочь просто надо мной ржал, довольный, что его страшная месть удалась.

– ЧИто ты хочИшь Ат мЭня, жЭнщина? Я пАнять не могу! – хохотал он, когда я топала ногой и выкрикивала, что больше никаких кальянных с его Рафиком и Махмудом с их бесконечными разговорами о боях и деньгах в моей жизни больше не будет, – Сама же Увесь мозг склевала…УмЭсте- УмЭсте…Вот и УмЭсте…Я против чИто ли..Э-э-э???Кстати завтра сорЭвнования у юниоров, поЭдешь? Часов восЭм всего…

– Нет! – я рявкнула так, что сама себя испугалась.

Но Хабиб только весело заржал, а потом уже спокойно добавил.

– Хорошо, но чтобИ больше я этих разговоров не слышал. Про то, что скучно там тЭбе…

Я только кивнула, сразу поникая. Он прав. Ну, а что я хотела? Да, у человека могут быть дела. Да, их может быть много. И это не значит, что он не хочет быть со мной. Я все понимаю, но…Тоскливо всё равно…Значит, выхода нет?

– Слушай, Мадин, – Хабиб протянул ко мне руку и одним плавным рывком усадил к себе на колени. Я тут же уткнулась лицом ему в грудь. Глубоко вдохнула терпкий мужской запах, ощущая до мурашек, как сильные руки обнимают меня, забирая в горячее, тесное кольцо, – Я вот тут думал…

– М? – промычала я невнятно.

– Помнишь, мы дня четыре назад с Корнеевым обедали, депутатом?

– Помню…

– А о чем говорили, помнишь? – поинтересовался Хабиб, утыкаясь тяжелым подбородком мне в макушку.

– О том, что можно сократить налоги почти до нуля через госпрограммы, – вздохнула я.

– Это да, – хмыкнул Сатоев, – Но вообще не про то я. Помнишь, он про субсидии на реабилитацию детей рассказывал, которые на учете?

– Одна из госпрограмм региона, да, – опять тяжко вздохнула я.

– Да, и вот он тут мЭне ее выбил, программу эту. Так чИто у нас секция отдЭльная будет для этих дЭтей. И там нЭ только тренировки, а…Почти как лагерь, короче. А Павлович сказал, что у нЭго итак загрузка большая, так что…

Я отпрянула от Хабиба и подняла на него изумленный взгляд. Он что, работу мне предлагает??? Павлович загружен…Павлович- это Арнольд Павлович, очень хороший психолог, работающий у них в центре со спортсменами. И работы у Арнольда Павловича было и правда много.

– Но…у меня нет нужной квалификации, – растерянно промямлила я, – Тем более дети…

– Павлович сказал, что поможет. МЭтодички даст. Сложные случаи возьмет сам. НЭ переживай…Практика опять же. Во всем нужна практика!

– Ты уже и с Павловичем говорил? – я нахмурилась.

Опять все устроилось без меня! А вдруг я против? Ему вообще способна прийти в голову мысль, что я могу быть против чего-нибудь?

– Говорил кАнечно, – фыркнул Хабиб, ничуть не смущаясь своей самодеятельности. Прищурился и с прорывающейся ехидной иронией добавил, – НЭ, ну если ты против- дома сиди. Другого специалиста найдем, чИто уж…

– Я…нет! – я возмущенно пихнула его в грудь, – Я тебе найду, понял?! Офигел совсем!

Хабиб рассмеялся и поцеловал меня за ухом, наклонившись и крепко притянув к себе.

– Только правда квалификации нет, – пробормотала я, сдаваясь.

– Палыч сказал – нормально Усе будет, забЭй… Зато вот тЭбе и «УмЭсте», да, Мадинка? – Хабиб перехватил пальцами мой подбородок и заставил взглянуть ему в глаза. Такие черные и уже затягивающиеся чувственной дымкой.

–Да, – я потянулась и поцеловала его в искривлённые ироничной усмешкой губы.

Это был очень хороший момент. Один из тех моментов, которые врезаются в душу в мельчайших подробностях. В которых ты помнишь вкусы, звуки, положение тела, запахи, эмоции, гуляющие в крови. Один из таких моментов, который, стоит лишь дотронуться до него в закоулках памяти, и ты сразу ныряешь в него с головой, и все тело охватывает жаркий, щекочущий трепет.

И ты понимаешь, что вот тогда, именно в тот миг ты был счастлив по- настоящему.

Вот и сейчас…Я вспомнила этот разговор, случайно, вскользь, но внутри тут же разлилась оглушающая теплая волна, стоило только увидеть приближающегося к машине Хабиба с двумя кофейными стаканчиками в руках.

И его энергичный пружинистый шаг, быстрые взгляды по сторонам, пока переходил дорогу, то, как он одернул распахнувшуюся ветровку мимолетным движением – все эти неинтересные другим мелочи заставляли сердце биться чаще, а низ живота пылать. Господи, о чем я думаю вообще? Мы же через час уже будем у мамы.

– ДЭржи, – Хабиб протянул мне горячий картонный стаканчик, который я молча приняла.

Я оперлась спиной о дверь, чтобы всем корпусом повернуться к нему и практически села по- турецки на, сидении, поджимая под себя ноги, чтобы было удобней.

Скрыла улыбку за стаканчиком, поднесенным к губам, когда заметила, как Хабиб быстрым взглядом окидывает мою позу, проверяя, не пачкаю ли светлую обивку ботинками…Зануда…

И как только убедился, что не пачкаю, обвел меня глазами еще раз, но теперь уже медленно и с совсем другим выражением. Кофе с трудом протолкнулось в горле, пальцы машинально крепче сжали горячий картон. Я закусила губу, ощущая на себе его липкий, ленивый взор. Кожу покалывало сильнее то тут – то там. Пальцы, вцепившиеся в стаканчик, шею, ключицы, грудь, скрытую толстовкой, живот, промежность, обтянутую джинсовой ткань. Сидеть стало неловко, и я дернулась, чтобы свести ноги, но Хабиб коротко мотнул головой, и я замерла. Только задышала чаще в ожидании. Только это не помогало – воздух мгновенно стал вязким, и словно отказывался насыщать. Я уже знала, что сейчас будет, и от этого кровь густела в венах, накаляясь. Нет, я не собиралась возражать – меня все устраивало. Мне нравилась эта игра. Просто до Хабиба я никогда так не играла, и пока мне иногда сложно было быстро и безболезненно переключиться на его волну.

Вот и сейчас я боязливо покосилась по сторонам, прикидывая, сможет ли нас кто-то увидеть. Мы на заправке, вокруг оживленный поток, но Хабиб встал так, что лобовое стекло смотрит в поле, а боковые у него затонированы даже передние, так что наверно нет. Но все равно адреналин лихорадочно шпарит по венам…

Хабиб протягивает руку и трогает мою грудь. Сначала одну, потом другую. Лениво мнет сквозь толстовку и белье. По телу расползается горячее тепло, мои пальцы каменеют, сжимая кофейный стаканчик. Губы приоткрываются, и я зачарованно смотрю в его отстраненное, будто задумчивое лицо с потяжелевшими веками, за которыми почти не видно требовательный жадный взгляд.

Густая тишина, воцаряющаяся в салоне, делает каждых вдох, каждый шорох чем-то волнующим и важным. Его рука сползает ниже, широкая ладонь вжимается в промежность, впечатывая грубый джинсовый шов в моментально ставшие чувствительными складки, трет. Хабиб поднимает на меня глаза, ловя реакцию. С моих губ слетает сдавленный стон. Я чувствую, как врезающийся в промежность шов мокнет, и щеки заливает душным румянцем. Мне кажется, Хабиб это чувствует тоже…

Черный, поддернутый дымкой взгляд блуждает по моему порозовевшему лицу, задерживается на приоткрытых губах. Секунда, и на его губах в ответ проскальзывает кривая самодовольная усмешка – Хабиб вдруг отстраняется. Ставит кофе в подстаканник у ручки передач, садится ровно в своем кресле, заводит машину и трогается с места, так ничего и не сказав.

Жгучий румянец похоти на моих щеках трансформируется в волну едкого стыда и раздражения. Тоже сажусь прямо и делаю глоток. Какой горький, противный кофе…Солнце еще это вдруг выплыло из-за тучи…Слепит глаза, а очки я забыла…Бесит! Нервным движением откидываю козырек. Со стороны Хабиба долетает короткий понимающий смешок.

Да пошел он!

Между ног неприятно сыро и зудит. Хочется поправить джинсы, белье, складки…Твою ма-а-ать…

Я что, реально хотела трахнуться прямо посреди заправки, днем?

Прикрываю глаза, снова отпивая кофе. И хмурюсь, когда внедорожник неожиданно снова тормозит. Вместо того, чтобы выехать на трассу, Хабиб проезжает дальше по карману заправки и паркуется за бетонной стеной, которой огорожены пухто. Здесь уже нет ни людей, ни машин, только серое от старого снега поле впереди да жидкая лесополоса из тополей. Во рту как по команде собирается вязкая слюна. Я подношу картонный стаканчик к губам, за ним пряча нервную улыбку.

– Давай это сюда, – Хабиб забирает у меня кофе и ставит рядом со своим стаканчиком в нишу.

Не поворачиваюсь к нему – так и сижу, пялясь прямо в лобовое. Электрический ток колкими мурашками гуляет под кожей.

– Штаны снЫмай, – его хриплый, немного насмешливый голос вибрирует где-то у меня в груди.

Я поворачиваюсь к Сатоеву и надменно выгибаю бровь. Врожденное упрямство требует от меня хотя бы сделать вид, что я не согласна вот так…Сразу…

– Давай- давай, – кивает Хабиб на мои джинсы, кривя губы в снисходительной улыбке.

Поднимает горящие похотью глаза и перехватывает мой взгляд. Облизываю губы, наблюдая, как он устраивается поудобней для представления, повернувшись ко мне вполоборота и положив одну руку на руль, а вторую – на спинку моего сидения. Его ладонь дотрагивается до моих волос, небрежно и легко убирая прядку.

– Или поедЭм, Мадин, м? – интересуется глуше, смотря мне в глаза.

Шея немеет, и я с трудом отрицательно качаю головой. Почему-то ощущаю себя идиоткой, когда расстегиваю пуговицу на ширинке под его пристальным, ничего не упускающим взглядом. В голову лезут дурацкие мысли, что стянуть джинсы с себя элегантно у меня вряд ли получится. Это раздражает. Пальцы дрожат – из- за внимания к ним Хабиба особенно. Дергаю собачку на молнии, которая поддается только со второго раза, и стягиваю узкие джинсы по бедрам, которые тут же начинает покалывать от чужого тягучего взгляда. И только дойдя до колен, вспоминаю, что обувь тоже неплохо бы снять.

Чёрт.

Приходится нагнуться и совсем не грациозно повозиться со шнурками на спортивных ботинках. Пока нахожусь вниз головой, слышу, как вжикает молния на штанах Хабиба. От одного звука к лицу приливает жар. Дневной свет, льющийся сквозь лобовое, делает все слишком реальным, четким и пошлым.

И от этого слегка трясет.

Справившись с ботинками, выпрямляюсь и мажу взглядом по Хабибу. Его как обычно не смущает ничего. Развалился на своем сидении, широко расставив сильные ноги, преспокойно наглаживает себе наливающийся кровью член, торчащий из расстегнутой ширинки, и сверлит меня тяжелым, мутнеющим от похоти взглядом.

–До конца снЫмай, – нетерпеливо кивает Хабиб на джинсы, собравшиеся комком у моих колен.

Я только раздраженно шиплю, окончательно избавляясь от нижней части одежды. И без мохнатых знаю.

Еще через секунду джинсы оказываются в моих руках мятой тканевой массой. В какой-то заторможенности озираюсь по сторонам, соображая куда их теперь, и, помедлив, закидываю на заднее сидение.

Становится неуютно и зябко. По бедрам бегут крупные гусиные мурашки, голая задница липнет к кожаному сидению, и я слишком хорошо ощущаю текстуру ткани, отчего чувствую себя еще более нагой, чем есть.

Еще и этот черный, полный ленивого любопытства взгляд, впивающийся в тело…Хоть бы дотронулся уже.

Это так волнительно и стыдно одновременно – быть обнаженной только наполовину. Сидеть в теплой толстовке и прозрачных, ничего не скрывающих стрингах. Оказывается, гораздо пошлее, чем раздеться полностью. Будто ты нужна только для одного…

Закидываю было ногу на ногу, невольно сутулясь и принимая закрытую позу. Но Хабиб останавливает меня, подаваясь вперед и перехватывая мое колено.

Уверенное касание…Наконец!

Горячая волна какого-то все сметающего, пьяного облегчения тут же ползет по коже. Я шумно выдыхаю, смотря на мужскую, покрытую темными волосками ладонь, ползующую вверх по моей ноге. Наблюдаю, слово со стороны, как Хабиб рукой широко расталкивает мои бедра и накрывает промежность. Ребро ладони вдаливает намокающее кружево между складок, пальцы поглаживают пульсирующий от притока крови вход. Становится жарко, тело обмякает будто ватное. Я растекаюсь по креслу прикрывая глаза. Так его участившееся дыхание слышно лучше. И движения пальцев, неторопливые и скупые, воспринимаются острей. Низ живота стремительно тяжелеет, внутри скручивает жгутом.

Сдавленно стону, когда Хабиб отодвигает мокрую полоску белья и погружает пальцы в тут же набухшее лоно. Мышцы тут же плотно сжимают его руку, не желая отпускать. Его фаланги слишком грубые, слишком твердые, внутри нарастает беспокойный зуд на грани неприятия, и в то же время пульс взмывает до запредельных высот, так что все лицо начинает гореть, а тело непроизвольно напрягаться в ожидании разрядки.

Шевеление разогретого воздуха, пропитанного мускусом и им, и я ощущаю влажный развязный поцелуй на своей шее. Словно во сне закидываю руки на мужские напряженные плечи обнимая.

– Ыди сюда, жаркая моя…

Хабиб легко, одним движением перетаскивает меня к себе на колени и так же плавно и стремительно опускает на свой член. Дыхание сбивается окончательно, переходя в жалобные всхлипы. Меня буквально распирает. Ноги на мгновение отнимаются от прошивающих разрядов, в растянутом лоне неимоверно печет. Я замираю на нем, опустившись до конца, давая себе время привыкнуть. И мы целуемся. Целуемся так, что ток по венам бежит еще быстрей, и потребность двигаться становится невыносимой. Еще- еще – еще…

Хабиб поторапливает меня хлестким шлепком по заднице, сминает бедра, направляя. Целует шею, подбородок, отстраняется и сквозь полуопущенные, потяжелевшие веки наблюдает за моим раскрасневшимся лицом.

Я не очень люблю быть сверху, но сейчас между ног так требовательно, разъедающе щекочет, что я не могу думать ни о чем, кроме как потушить этот чувственный зуд. Мышцы ноют от напряжения, на разгоряченной коже выступает испарина, стекает капельками пота под грудью и вдоль позвоночника. Но это все такая ерунда, по сравнению с тем, как мне убивающе, жутко хорошо. Еще чуть- чуть. Чуть-чуть…

Глухие стоны срываются с губ, когда впиваюсь ногтями в подголовник водительского сидения и яростней двигаю бедрами, ощущая близость разрядки. Хабиб шумно дышит, завороженно смотря в мое лицо. Его ладони сминают мне задницу и фиксируют в какой-то момент. Приоткрытый рот вжимается в мой, но это не поцелуй, мы просто жадно перехватываем кислород и вкус друг друга.

Я застываю на пике, бедра мелко дрожат, когда каменный, обжигающе горячий член начинает вбиваться в меня со скоростью отбойного молотка. Задерживаю дыхание, и в следующую секунду меня разносит на мелкие кусочки сильными, разбирающими на молекулы судорогами. Сквозь оглушающий шум крови в ушах слышу хриплый, глухой голос Хабиба:

– МожнА же?

Киваю, утыкаясь лицом ему в шею. Слизываю терпкую испарину с его горячей кожи, глупо улыбаясь и чувствуя, как он кончает в меня.

Конечно, можно…

Уже три дня я знаю, что это теперь ничего не изменит. Что уже поздно предохраняться. Хотя мы были аккуратны, без презервативов и было-то всего один раз в прошлом месяце. Хабиб в этом вопросе обычно щепетилен. Настолько щепетилен, что меня терзают глупые, но мучительные сомнения, а надо ли это ему вообще…

Три дня назад, обнаружив две полоски на тесте, я хотела признаться. Честно. Но духу хватило выдать только первую часть заготовленного разговора – что предохраняться больше не нужно. Сатоев тут же радостно предположил, что я как-то по- другому решила проблему с "залётом"(это он так назвал!), и добавил, какая я у него молодец. Я растерялась и то, что молодец тут скорее он и его мини "мы", уточнять не стала.

И вот до сих пор решиться не могу. Слово "залёт" резануло по мне как-то слишком болезненно и резко.