глава 46

Дженни

Порт встретил соленым ветром, криками чаек и зловонием гниющей рыбы, про смолу вообще промолчу. Я сразу пожалела, что не надела что-то менее заметное. Городское, хоть и скромное, платье кричало о том, что я здесь чужая. Фонари зажигались редкими островками в сгущающихся сумерках, отбрасывая длинные, искаженные тени от груд ящиков и стоящих шхун.

Я стала пробираться вдоль причалов, заглядывая в темные провалы между складами, ища то место, где чинят сети. Вскоре я наткнулась на небольшую забегаловку, из которой доносился хриплый смех. Зайдя внутрь, я обратилась к дородной женщине за стойкой.

— Простите, не подскажете, где тут у вас сети чинят?

Женщина недоверчиво окинула меня взглядом.

— Тебе зачем? Уходи, барышня, тут не место для тебя.

— Я репортер, — поспешно сказала я, — Дженни Рукс. Мне очень нужно.

Лицо женщины смягчилось.

— Рукс? Та, что про приют писала? Читала. Хорошо написала. — Она вытерла руки о фартук, вышла из-за стойки и подошла к двери. — Вон видишь, тот длинный склад с разбитым окном? Там обычно старик Сэми работает. Спроси его.

Поблагодарив ее, я вышла обратно в ночь. Темнота сгущалась окончательно, превращая порт в лабиринт из черных силуэтов и зыбких луж света. Я подошла к указанному складу. Дверь была приоткрыта. Заглянув в грязное, заляпанное оконце, я замерла.

Внутри под тусклой керосиновой лампой сидел Джимми. Но это был не улыбчивый, добродушный извозчик. Сгорбленная поза, напряженные плечи. В руках лежала уродливая тряпичная кукла. И он не просто шил. Он совершал ритуал. Аккуратно с хирургической точностью, он пронзал грубую ткань иглой, будто зашивая рану. Мои подозрения подтвердились в одно мгновение. В редакции уже лежала статья. Оставалось только вовремя уйти.

Но едва я сделала шаг назад, как из мрака за спиной выросла тень. Чья-то мозолистая, пропахшая рыбой и потом рука мертвой хваткой вцепилась мне в плечо, впиваясь в тело. Вторая грубо зажала рот, заглушив крик. Я почувствовала тошнотворный, сладковато-гнилостный запах старой селедки.

— Что это ты тут шныряешь, птаха? — прохрипел надо мной бородатый детина. — Что вынюхиваешь?

Он поволок в подсобку. Джимми медленно поднял голову. Пламя лампы выхватило из полумрака его лицо. На нем не было ни удивления, ни злобы. Лишь ухмылка, кривая и лишенная всякой теплоты.

— О, мисс искала меня? — спросил он тихо и отложил куклу с материнской бережностью. — Я ведь чувствовал, что мы еще встретимся. В твоих глазах было любопытство. Ты слишком многое видишь.

Я попыталась улыбнуться, сделать беззаботное лицо, но губы не слушались, дрожа и вытягиваясь в жалкую гримасу.

— Джимми, отпустите меня, — голос звучал фальшиво и предательски визгливо. — Я ничего не знаю. Я честно, просто заблудилась.

Бородач за моей спиной грубо, во всю глотку, рассмеялся. Джимми подошел ближе. Его ботинки удивительно громко стучали по грязному каменному полу.

— Знаешь, у меня традиция: отправлять на тот свет только шлюх, — сказал он ласково, нездоровый взгляд скользнул по моему платью, будто оценивая товар. — Я оставляю на память куколку. Такую же одинокую и никому не нужную, как они сами. Чтобы не забывали, каково это — быть брошенной. Но для тебя... — он покачал головой, делая вид, что сожалеет. — Для тебя, наверное, придется отойти от традиции. Ты слишком много видела. Слишком близко подошла.

Он спокойно взял со стола нож и наклонился ко мне. Я увидела, как большое лезвие со стоном рвет ткань моего платья. Длинный лоскут, отрезанный от подола, бесшумно упал на пол. Я вскрикнула от ужаса.

— Отпустите! — закричала я, отчаянно вырываясь из цепких рук бородача, начиная биться в истерики. — Я сама из приюта! Я такая же, как вы! Я понимаю вас! Я знаю, каково это ждать, что за тобой придут, и знать, что никто не придет!

Эта фраза, вырвавшаяся из самой глубины души, ударила в него с неожиданной силой. Он замер. В его глазах на мгновение мелькнуло не воспоминание, а скорее сомнение. Улыбка Джимми дрогнула.

— Я знаю, каково это.

— Я сожалею, — произнес Джимми, — и запомни: душить тебя буду без удовольствия. Правда, Сэмми?

— Мне это никогда не нравилось в тебе, но эти твари заслужили такой смерти.

— Никто не заслуживает смерти, только искупления. Все воздастся. Не бери грех на душу. Ты не такой, это все жизнь.

— Не слушай ее, — захрипел бородач, — все бабы одинаковые. Вспомни свою жену.

— Только не говорите, что и ее вы…, — я не стала произносить страшное слово, — она наверняка вас любила.

— Особенно когда кувыркалась с другим, — зло прошипел Джимми и задумался.

Этого мига мне хватило. Я изо всех сил с отчаянием загнанного животного ударила каблуком по грубому сапогу бородача, целясь в кость на подъеме. Раздался хруст и оглушительный рев боли. Хватка ослабла. Я рванулась к двери, выскочила на улицу и бросилась бежать, не оглядываясь, с одним лишь желанием выжить.

Сзади послышались крики и тяжелые шаги. За мной гнались. Я металась между штабелями бочек и ящиков, сердце колотилось, ноги подкашивались. В отчаянии я нырнула вглубь открытого склада, завалилась в груду влажных, пахнущих тиной рыболовных сетей. И затаила дыхание.

Но тут моя нога случайно задела пустой ящик. Он с грохотом упал на каменный пол. В ту же секунду снаружи послышался торжествующий крик:

— Там!

Я выскочила и снова побежала, уже не разбирая дороги. И вдруг путь преградила черная вода затона. Высокая, почти отвесная стена набережной уходила вправо и влево. Сзади уже были слышны тяжелое дыхание и ругательства.

Не думая, почти не чувствуя страха, отчаянным прыжком я бросилась вниз с высоты.

Ледяная вода обожгла все тело, платье мгновенно напиталось водой и потянуло ко дну. Я отчаянно забилась, вынырнула, откашлялась. Берег был действительно высоким, гладким, без единой возможности выбраться. Я услышала, как на набережной остановились мои преследователи.

— Сиганула! — услышала удивленный голос Джимми.

— В такой одежде быстро пойдет на корм рыбам. Тут выбраться негде.

Я поплыла вдоль стены, пытаясь найти хоть какую-то лестницу, выступ, что угодно. Силы быстро покидали меня. Холод сковывал мышцы, тяжелая юбка опутывала ноги. Дыхание сбивалось, в глазах темнело.

И вдруг моя рука, скользившая по склизкой стене, наткнулась на что-то твердое. Это была старая, полузатопленная деревянная бочка. Я из последних сил ухватилась за ее обод, прижалась к мокрому дереву, пытаясь хоть как-то удержать голову над водой. Но тело больше не слушалось. Темнота накатывала волнами, заглушая холод, заглушая все.