Глава 43

— Я не хочу здесь оставаться, мне некогда, — с ходу бросаю я Кайлу в лицо, когда он открывает дверь моей комнаты, или лучше будет сказать камеры.

Всю ночь я ворочалась и не могла сомкнуть глаз, снова и снова обдумывая все произошедшее, пытаясь понять, как мне выпутаться из этого всего, как вырваться из заточения, в котором я оказалась.

— У вас нет выбора, мисс Риджит, простите, — терпеливо говорит Кайл, — ректор ждет вас на первое занятие.

— Кайл, неужели у тебя нет души?! — спрашиваю я его, пытаясь в тысячный раз содрать с себя блокиратор, который они на меня навесили. Я чувствовала свою силу всю ночь, она бушевала во мне, не давая уснуть. Ярость перетекала в беспомощную злобу и обратно. Неясные картины возмездия наполняли мое сознание, не давая ему отключиться ни на минуту.

— Успокойтесь, пожалуйста, — терпеливо говорит Кайл, — вам уже сказали, что блокиратор у вас на руке — это ради безопасности. Когда вы поймете, какой силой обладаете, вам станет ясно, что это совершенно необходимая мера.

Я смотрю Кайлу в лицо и начинаю немного остывать. Конечно, он тут не при чем. Он просто выполняет приказы. Говорить надо не с ним, говорить надо с ректором, который все это затеял. Я обязана сегодня сделать все, чтобы убедить его, что мне тут не место.

— Ладно, ведите меня к нему, поскорее.

Кайл кивает и, развернувшись, молча уходит вдоль по коридору.

Мне ничего не остается, кроме как следовать за ним.

В академии так тихо, словно все здесь вымерло, лишь изредка можно видеть адептов, бесшумными тенями перемещающихся по территории. Они едва заметно кивают Кайлу и прячут глаза, либо не осмеливаясь, либо не желая задерживать свои взгляды на мне.

От этого нарочитого отчуждения мне становится не по себе еще больше.

Академия кажется мне местом крайне мрачным, сурово хранящим тысячелетние тайны, отношение к которым у здешних обитателей настолько трепетное и серьезное, что они не спешат осквернять их лишними разговорами. На фоне остальных встреченных мной адептов, молчаливый и угрюмый Кайл начинает казаться просто душой компании и безудержным болтуном.

Когда мы выходим на улицу, свет утреннего солнца почти ослепляет меня и я щурюсь, вглядываясь в небо, словно выискивая в нем кого-то.

В сердце возникает странное неосознанное желание увидеть в небе Гая Пауэрса. Невольно представляю себе, как солнце играет на его переливающейся драконьей чешуе, и он плавно снижается, приземляясь на площади возле главного здания, чтобы…

Выкидываю из головы эти абсурдные фантазии. Я на многое готова, чтобы выйти отсюда и увидеть сына, но уж точно не на воссоединение с предателем.

Мы минуем двор и снова проходим внутрь одного из зданий. Спускаемся по винтовой лестнице вниз, в сырое подземелье и идем по темному тоннелю.

В конце концов, мы снова выходим на свет и то,, что я вижу, буквально ошеломляет меня своими масштабами.

— А вот и наша чудесная мисс Риджит, — говорит ректор, оглаживая седую бороду, как только мы с Кайлом выходим на огромную арену, окруженную стенами метров пятидесяти высотой.

Я ошеломленно смотрю по сторонам и в глаза мне бросаются мощные повреждения на гигантских стенах.

Местами на них виднеются черные подпалины, местами камень словно бы расплавился и начал стекать вниз, подобно воску. Где-то гигантские плиты испещрены огромными когтями.

— Это древнейший полигон для тренировки владения, мисс Риджит. Вам повезло, что вы оказались здесь, не проходя экзамены и необходимые испытания. Хочу, чтобы вы знали, что это большая честь даже для дракона. Ни один из ныне живущих людей не видел это священное место.

— Я все обдумала, ректор, — перебиваю его я, как только впечатление от увиденного немного отпускает меня и я снова могу говорить, — мне необходимо выйти отсюда. Сегодня же. Я никак не могу тут оставаться.

Ректор только вопросительно смотрит на меня, качает головой, продолжая разглаживать свою длинную белую бороду.

— Кайл, — вдруг говорит ректор громким властным голосом, — снизь блокировку мисс Риджит на половину.

В это мгновение внутренняя сила обрушивается на меня таким мощным потоком, что у меня перехватывает дыхание и я чуть не падаю в песок, согретый поднимающимся солнцем.

— Сейчас вы чувствуете боль, страх, отчаяние и одиночество. Вы чувствуете досаду и печаль, горечь и несвободу, — вкрадчиво говорит ректор. Его голос звучит тихо, но как будто проникает в самые глубины моего сознания.

Он совершенно прав, именно это я и ощущаю. Весь спектр эмоций, от страдания по утраченным возможностям,, до бессильной злобы на обстоятельства, которые не дают мне изменить ситуацию в которой я оказалась.

— Лучше и не описать, — говорю я с усилием открывая глаза, чтобы посмотреть в лицо ректора.

— Знаете, что это такое? Все эти чувства. Вся эта стрекотня и возня, что происходит у вас в голове?

— Что?

— Это то, почему люди лишены дара перевоплощения. Все эти чувства так сильны в них, они так терзают их несчастные души и ограниченные разумы, что они вынуждены проживать свои жизни не зная радости полета,, не зная власти и силы. .

— Но я же больше не человек.

— Это верно, мисс Риджит, — кивает ректор, — и в этом скрыта большая опасность. Вы не человек, но вы мыслите и ведете себя как человек. Ваша беспомощность не знает выхода, вы привыкли жить с ней всю свою жизнь. И теперь, когда вы вдруг стали драконом, она может принять уродливые формы.

— Что вы имеете в виду, какие формы?

— Катастрофические. Попробуйте задуматься об одном из этих чувств теперь, когда Кайл снял блокировку.

Я погружаюсь вглубь своего сознания и пытаюсь вытащить из многообразия болевых точек что-то одно и не могу выбрать.

— Я не знаю, что выбрать, — наконец, говорю я.

— Самое сильное — это ваша обида, наверняка,, обратите на нее внимание.

Я делаю то, что он сказал и чувствую, как моя обида на Гая взрывается во мне такой яростной бурей, что дыхание мое перехватывает и я начинаю чувствовать внутри мощнейший призыв к разрушению.

— Чувствуете? — говорит ректор, — как только я перевоплощусь, не сдерживайте себя, отпустите это чувство, усильте его.

Вдруг ректор прямо на моих глазах перевоплощается в огромного дракона, едва не сбивая меня с ног гигантским хвостом. Я отхожу в сторону и замираю в восхищении, любуясь его угольно черной чешуей, словно бы съедающей свет без остатка.

— Сосредоточьтесь на своей обиде, — рокочет он, — почувствуйте ее так, словно вас обидели только что. Возьмите огонь и разожгите ее, раскалите ее добела.

— Нет, — говорю я, — это слишком больно…

— Делайте, что вам говорят, вы все поймете, — слышу я его голос, в котором одновременно звучит и угроза, и приказ и что-то еще.. Быть может, забота?

Я осторожно трогаю огнем это чувство и оно, кажется, заполняет все пространство необъятного полигона. Оно становится больше всей площади академии, оно заполняет весь остров и проливается дальше, в океан. Я чувствую, что еще немного и оно охватит собой всю планету, сжигая ее в мертвенном белом огне, превращающим все живое в пепел. Я вижу перед глазами картину измены Гая. Вижу, как Кристанна извивается, сидя на нем. Слышу ее стон и его утробный рык на пике удовольствия. Я снова слышу его пренебрежительно брошенные в меня слова. Его равнодушие. Его уверенность, что я никуда не денусь. Боль, усиленная в тысячу раз, проникает в мое сердце и разгорается еще сильнее. Я чувствую, что еще немного…

— Стойте! — кричит, наконец ректор и я с усилием останавливаюсь, чувствуя, как меня трясет от переполняющей меня мощи, которая кажется единственным возможным избавлением от той боли, что терзает меня изнутри каждую секунду. Душевной боли обиды, которая стала столь привычной, что я попросту перестала ее замечать, свыкнувшись с ней, как с чем-то неизбежным. Боли, масштаб которой только теперь осознала.

Я падаю на колени в мягкий песок и чувствую, как из глаз катятся слезы.

— Если бы не моя защита, — тихо говорит ректор, подходя ко мне, — я был бы уже мертв. Если бы не защита академического камня, мертвы были бы все адепты и обслуживающий персонал академии. Если бы мы не ограничили мощность вашей силы, весь город сейчас лежал бы в руинах. А теперь представьте, что было бы, если бы это случилось с вами вне стен академии не под моим контролем. И это только одна ваша эмоция. Теперь вы понимаете?

Я слышу его голос сквозь свои рыдания. Горячие слезы падают в песок.

— Это невыносимо.

— Через это проходят все.

— Не может быть. Никто не может пережить такую боль.

— Каждый дракон проходит через это. И мир все еще не уничтожен только благодаря этому. Подавленные желания, скрытые обиды, нереализованные амбиции и мечты, несвобода и внутренний хаос, незнание своей цели и смысла жизни. Все это мешает владению и контролю. Все это делает дракона не просто силой, но катастрофической силой, способной в один миг уничтожить весь мир.

— Я не знала…

— Никто не знает. Если бы люди знали, на что мы по-настоящему способны, они жили бы в таком ужасающем страхе, что никакого общества, в котором сосуществуют люди и драконы не получилось бы. Все было бы мертво, и только несколько драконов летало бы над безжизненной землей, если бы не владение.

Он особенно подчеркивает слово «ладение» и я понимаю, что слово это самое важное.

Я смотрю на свои руки. Между пальцами песок, мокрый от моих слез.

— Эмоции и желания — это нормально, — продолжает ректор, — но дракон, который не владеет эмоциями и не знает своих желаний, опаснее огненного смерча, уничтожающего все на своем пути.

— Как вы живете с этим? — спрашиваю я его, глядя ему в глаза снизу вверх.

— Если знаешь опыт других, пройти этот путь куда легче. Первый дракон все проходил сам, и некому было помочь ему. Мы помним о нем, мы следуем его примеру, мы умножаем наши знания о владении. И конечно, драконы проходят это еще в детстве, когда разум еще не заполнен всем этим сложным многообразием нереализованных человеческих чувств.

— Значит, Гарри будет проходить это легче? — спрашиваю я ректора.

— Гарри — это ваш сын?

— Да.

— Это зависит от вас, зависит от его отца и от того, что вы вложили в него.

— Он должен будет стать безжалостным, жестоким и потакающим своим низменным желаниям? Совсем как его отец?

Ректор молча смотрит на меня и не отвечает.

— Вы все еще не поняли, вы все еще думаете, как человек, — наконец, говорит он, — дракон — это зверь. Он должен будет разбудить в себе зверя, потом стать этим зверем, а после приручить самого себя. Точно так, как сделал его отец. Точно так, как придется сделать вам.