Глава 54

Три бронированные машины, блестящие хромированными деталями уже ждут меня.

Стоит мне пересечь порог академических ворот и направиться в сторону машин, я вижу, как из одной, с пассажирского ряда, выходит мой отец.

Я не видела его несколько месяцев, и перемена, произошедшая в нем за это время просто поражает.

Я с тяжелым чувством на сердце оставила в тот вечер беспомощного старика, который разбит приступом и срывает злость на прислуге, а теперь я вижу наполненного жизнью пожилого мужчину с гордо расправленной грудью и могу поклясться, что уголки его суровых губ чуть приподняты.

Он быстро покрывает расстояние между нами и крепко обнимает меня. Никогда в жизни он так не обнимал меня раньше. Самое большое, на что я могла рассчитывать в прошлом — это снисходительное похлопывание по плечу, как выражение высочайшего расположения с его стороны и одобрения.

— Здравствуй, папа, — говорю ему я, когда он, наконец, перестает меня обнимать и заглядывает в мои глаза.

Какое-то мгновение он молчит, но спустя секунду начинает говорить.

— Я должен попросить у тебя прощения, дочка, то как мы расстались — это непростительно с моей стороны. Все, что я наговорил тебе тогда, я прошу тебя, если ты только можешь, постарайся забыть об этом.

Он берет меня за руку и сжимает ее, продолжая смотреть мне в глаза. К своему изумлению я замечаю какой-то блеск в уголках его глаз. Конечно же нет. Мне точно показалось.

Стэнли Риджит не может плакать. Этого просто не может произойти, потому что этот человек сделан из самого крепкого материала в мире, так я всегда думала.

Заслужить его расположение — это почти невозможная задача.

Заслужить его извинений — это фантастическая фантазия, которая может посетить только воспаленное сознание. Но заставить его плакать?

Определенно, что-то произошло за то время, пока меня не было, что-то невероятное, и прежде всего произошло внутри этого сильного и непоколебимого человека, который, насколько мне было известно, никогда и не перед кем не извинялся в своей жизни.

— Отец, — говорю я, насколько могу мягко, — я ни в чем тебя не виню, и тебе не за что извиняться. Я накрываю его руку, которая держит мою, своей ладонью, чувствуя, как его рука дрожит от волнения.

— Ты же считаешь меня своим отцом по-прежнему, чего бы там ни было? — спрашивает он меня, и я вижу, что губы его предательски трясутся.

— Конечно, папа, ты всегда будешь моим отцом, даже если сам не будешь этого хотеть.

— Я не мог принять то, что ты мне не родная, я был так горд, что думал только о себе, и едва не потерял тебя, оттолкнув в ту минуту, когда был нужен тебе больше всего. Знаешь, я говорил с Лазарусом и он все мне рассказал. Он наверное будет злиться, что я пересказываю тебе это, но он очень много рассказал мне того о тебе, чего я не знал. О твоем детстве, о том, какая ты, о том, как ты любила и боялась меня, как пыталась завоевать мое расположение, когда была еще девочкой. О том, как тебя расстраивало то, что я не обращал на тебя должного внимания, и все время злился на твою мать, что она не подарила мне сына, такого, как Лазарус.

Теперь я уже явственно вижу, как по щекам моего отца катятся слезы. Он отворачивается и вытирает лицо.

— И когда я узнал, что ты не родная мне, я был в бешенстве, в ярости. Я хотел проклясть все на свете. Гордыня застилала мой взор и я говорил тебе эти вещи, ни секунды не заботясь о том, что будешь чувствовать ты. Прости мне мою черствость, прости мою гордыню, Лилит. Когда ты пришла ко мне просить о помощи, вместо того, чтобы радоваться, что ты вернулась, я хотел отомстить тебе своим равнодушием.

— Мне нечего прощать, — мягко говорю я, — я люблю тебя, папа, и это ничто и никогда не изменит. Никакие слова и никакие твои действия. Кем бы ни был мой настоящий биологический отец, я всегда буду считать своим подлинным отцом тебя.

— Ты говоришь это не для того, чтобы успокоить старика? — спрашивает он и я снова вижу легкую улыбку на его лице, такую редкую для него.

— Посмотри мне в глаза, папа, ты ведь знаешь, что драконы не делают того, чего делать не хотят, и не говорят что-то только из вежливости.

-- Я все еще не могу привыкнуть к тому, что ты теперь дркон. Твои глаза прекрасны, дочка, — говорит он.

— Спасибо, — говорю я и улыбаюсь.

Я беру его под руку и мы идем вдоль высаженных по периметру академии высоких сосен. Солнце уже касается горизонта, и постепенно наступают сумерки. Я полной грудью вдыхаю прохладный вечерний воздух, идя под руку со своим отцом, наслаждаясь первым вечером своего первого дня настоящей свободы. Свободы, которую мне подарил ректор.

— Я тоже должна попросить у тебя прощения, — начинаю говорить я, — я так и не сделала этого за все прошедшие годы. Я убежала, причинив тебе и матери сильнейшую боль, и так ни разу не отважилась поговорить с тобой об этом, считая, что если я вечно буду прятаться от этого разговора, все уляжется само собой. Но теперь я понимаю, что ничего само собой не укладывается. Само собой все становится только хуже. В итоге, ты потерял дочь, потерял жену, ни разу не видел своего внука и вдобавок еще винишь себя. Это несправедливо.

— В том, что она покинула меня уж точно нет твоей вины.

Я понимаю, что ступаю на очень тонкий лед. Я знала, что отец страшно не любит говорить о матери, после того, как она покинула его, но, похоже, настал тот момент, когда разговор неизбежен.

— Если бы я не убежала к Пауэрсу, возможно, ваш брак не распался бы, — говорю я, ощущая, что все это время винила именно себя в их разрыве, хотя и не отдавала себе в этом отчета.

— Ох, Лилит, если бы все было так просто, — говорит он, — но дело совсем не в этом.