Глава 42

Глава 42. Бонус-глава: Мамин день.

ЛЕСЯ

Сны в последнее время стали особенными. Не драконьи, не магические. Простые, тёплые, пахнущие ванилью и кофе. Я видела свою старую квартиру, залитую утренним солнцем. Видела её — маму. Она сидела в нашем потертом кресле у окна, в руках — книга, но не читала. Смотрела на фотографию в рамке на столике. На мою школьную фотографию, где я корчу рожу.

Во сне я могла подойти, обнять её за плечи, поцеловать в седой висок. Она словно чувствовала — вздрагивала, но не оборачивалась, лишь сжимала рамку чуть сильнее.

— Я здесь, мам, — шептала я во сне. — Я жива. И я очень, очень счастлива.

Но утром оставалась только щемящая тоска. Мой новый мир был полон чудес, любви, смысла. Но там, в том старом мире, оставалась часть моего сердца. И она горела тихой, одинокой болью.

Я делилась этим с Дэмианом. Он слушал, обнимая меня, пока в колыбельке рядом посапывали Игги и Вирди.

— Магия между мирами — вещь тонкая и опасная, — говорил Альдрик, когда я осторожно заговаривала об этом. — Порталы, проломы — они нестабильны. Но… есть иные пути. Не для тела. Для духа. Для… послания.

Идея вызревала медленно. Помог случай. Вернее, помог Игги. В один прекрасный день, пытаясь поймать солнечного зайчика, он чихнул, и его детское, неконтролируемое пламя опалило край старого свитка — того самого, что подарил нам Леон. На пергаменте, среди описаний ритуалов, проступил скрытый ранее текст. Это была не магия. Это была… теория. Рассуждения древнего мага-философа об «эхо-резонансе параллельных реальностей». Он утверждал, что сильные эмоциональные связи могут создавать «вибрационные мосты» в моменты синхронизации — например, в одни и те же значимые даты в разных мирах.

У меня защемило сердце. Завтра был День Матери. В моём старом мире. И в этом, как выяснилось, тоже был похожий праздник — День Родоначальниц, почитание женского начала, материнства.

— Это знак, — сказала я Дэмиану. — Я должна попробовать.

Подготовка была невероятной. Нужно было не просто послать мысль. Нужно было создать «якорь» — предмет, заряженный моей сущностью, моей памятью, моей любовью. И отправить его по «струне» эмоционального резонанса.

Я взяла маленький, гладкий камешек из нашего гнезда — тёплый, пропитанный нашей магией. Дни и ночи я держала его в руках, наполняя воспоминаниями. Запах маминых духов. Звук её смеха. Вкус её фирменных сырников. Ощущение её рук, поправляющих одеяло. Я вплетала в камень не образ себя-драконихи, а образ той дочери, которую она знала. Девушки с веснушками и нелепой стрижкой, которая любила читать под одеялом с фонариком.

В день накануне праздника мы поднялись на самую высокую точку нашего утёса. Со мной были Дэмиан, Лесения (как самая тонко чувствующая магию жизни) и Альдрик с его знаниями. Даже Игги и Вирди, завёрнутые в одеяльца, тихо наблюдали с рук отца.

Я положила камень в центр круга, выложенного из горных цветов. Села напротив, закрыла глаза. Не нужно было сложных заклинаний. Нужно было помнить. Чувствовать. Гореть этой тоской и этой любовью.

— Я здесь, мама, — начала я шептать, обращаясь не в пространство, а в ту самую связь, что никогда не рвётся, даже мирами разделённая. — Я не исчезла. Я нашла свой путь. Он странный, страшный и прекрасный. У меня есть дом. Любящий муж. Дети… твои внуки. Они чудесные. Мальчик с огнём в душе и девочка, от которой расцветают цветы. Я счастлива. Но я скучаю по тебе. Каждый день.

Лесения тихо запела — древнюю, убаюкивающую песню о материнской любви, что защищает дитя даже за гранью миров. Её голос обвивал мои слова, усиливая их.

Я вспоминала всё ярче. Наше последнее утро. Её обеспокоенный взгляд: «Ты поздно легла, всё в порядке?» Мой поцелуй в щёку: «Всё отлично, мам. Люблю тебя».

Люблю тебя. Эти слова стали ключом. Сердцевиной.

Камень в круге засветился. Не ярко. Тёплым, молочно-бежевым светом, похожим на свет лампы под абажуром. Он завибрировал, зазвенел тонко, как хрустальный бокал.

— Сейчас! — тихо сказал Альдрик. — Направь! В точку синхронизации! В момент, когда её мысли о тебе будут сильнее всего!

Я собрала весь свет, всю вибрацию, все свои чувства в один сгусток и отпустила.

Не силой. С любовью. Как письмо в бутылке, брошенное в океан вселенных.

Свет погас. Камень лежал уже обычный. Тишина. Ничего, казалось, не произошло.

Я опустила голову, чувствуя пустоту и усталость. Неужели…?

И тогда Дэмиан, стоявший с детьми, мягко сказал:

— Леся. Посмотри.

Я подняла глаза. Над тем местом, где лежал камень, в воздухе дрожало слабое, почти невидимое марево. В нём на мгновение проступил образ. Её комната. Мама стояла у того же окна. Но не смотрела на фото. Она смотрела в пустоту перед собой, а на щеке у неё блестела слеза. Но это была не слеза боли. На её губах дрожала… улыбка. Сбивчивая, не верящая, но улыбка. Она подняла руку, прикоснулась к щеке, как будто ощупывая невидимое прикосновение.

Потом обернулась к столику, взяла в руки мою фотографию, прижала к груди. И прошептала так тихо, что мы едва расслышали эхо через миры:

— Всё хорошо, дочка. Всё хорошо. Ты жива. Я чувствую. Я люблю тебя, моя кроха.

Марево растаяло. Мы стояли в полной тишине, нарушаемой только шумом водопада и сопением дракончиков.

Я расплакалась. Но это были слёзы облегчения. Громадного, всеобъемлющего облегчения. Она не увидела меня. Но она почувствовала. Уловила эхо моего счастья, моей любви. И этого было достаточно. Чтобы знать. Чтобы не горевать впустую.

Дэмиан обнял меня, прижимая к себе вместе с детьми. Лесения улыбалась сквозь слёзы. Альдрик кивал с видом учёного, который только что увидел подтверждение самой прекрасной из своих теорий.

— Она знает, — прошептала я, уткнувшись лицом в плечо Дэмиана. — Она не одна. Она знает, что я жива и счастлива.

— И она гордится тобой, — тихо ответил он. — Я в этом уверен.

Мы спустились в наше гнездо. Тоска не исчезла полностью — как могла исчезнуть любовь к маме? Но она преобразилась. Из острой боли — в тихую, светлую грусть, смешанную с благодарностью. Благодарностью за всё, что она мне дала. За ту любовь, что научила любить и здесь.

Вечером, укладывая Игги и Вирди, я пела им колыбельную. Не драконью. Ту самую, что пела мне мама. Про ангелов, спящих на облачках.

И мне показалось, что где-то далеко, за гранью реальности, другая женщина, с седыми висками и добрыми глазами, в тот же самый мир пела ту же самую песню. И наши голоса, разделённые вечностью, на миг слились в один — полный любви, надежды и неразрывной связи.

Потому что некоторые вещи сильнее магии, сильнее расстояний и даже сильнее самих миров. Например, сердце матери. И сердце дочери, которое навсегда осталось с ней частью себя.