29

У моих родителей трёхкомнатная квартира, довольно просторная, потолки относительно высокие, ремонт есть, чистоту мы, трое взрослых людей, поддерживаем легко. Обычная у нас квартира, не хуже, чем у людей. Свою комнату я ремонтировала сама, и не просто ремонтировала, а с картинками из интернета сверяясь, я вложила в ремонт несколько своих зарплат и осталась очень довольна результатом. Но всё, конечно, познается в сравнении — интерьер моей скромной комнатки абсолютно не выдерживал сравнения с теми покоями, которые мне представил князь Полоцкий. Одна мебель чего стоила! А высота потолков, а окна, а кровать под балдахином, а цветы, зимой, свежие, в вазах, которые мне каждый день меняли!

Но, я не просто так заговорила о сравнении. Потому что совершенству нет предела, и какой бы невероятной ни была моя комната, можно было найти помещения и получше. Например, покои князя. Потому что меня провели именно туда, не прямо в спальню, к счастью, а в какое-то большое пространство, то ли библиотеку, то ли кабинет — корешки книг, золочёные, алые, зелёные, рядами поднимались там до самого потолка, в углу стоял большой, из полированного дерева глобус, в кадках росли целые пальмы, мебель была массивнее, чем у меня в комнате, основательная такая, более мужская, портьеры были благородного винного цвета, вообще красного и багрового в комнате было много. В огромном камине — когда его не жгли в нём, наверное, гулять можно было, — горел огромный костёр. За окнами был снег. В центре комнаты был накрыт великолепный стол. Сам по себе великолепный, а еда на нём была ещё лучше. И, конечно же, за столом сидел князь — видимо его матери удалось быстро поставить его на ноги. Жесткие черты его немолодого лица складывались в непривычно робкое выражение. Пожалуй, даже почтительное.

— Дорогая Василиса, вы прелестны, — сказал князь, поднимаясь мне навстречу, и осторожно беря меня за руку.

В какой-то мере это всё, конечно, выглядело как сбыча мечт. Прекрасная комната, роскошный стол и влюблённый мужчина в придачу.

— Угощайтесь! — сказал князь, галантно пододвигая мне стульчик, оббитый тёмно-красным полосатым шёлком, — угощайтесь Василиса, и простите, что мучил вас голодом. И не бойтесь, что я подсыпал вам в еду что-то вот, смотрите — князь показал мне пузырёк с любовным зельем, — я его не открывал, видите? Мне зелье не нужно.

Я конечно же села, я взяла вилку — прямо передо мной лежало нарезанное тонкими ломтями мясо, по виду буженина. А дальше была тарелка с овощами, приготовленными на пару и ломтиками жареной печени. И пирог с рисом и мясом. И фаршированные яйца. И ананас, венчавший целую горку нарезанных фруктов. О чём тут можно было думать? Думать было не о чем, есть надо было, а не думать, есть, пока еду дают.

Князь, слегка улыбаясь и то и дело одаривая меня влюблёнными взглядами (никто из мужчин на меня никогда так не глядел) тоже стал кушать, аккуратно подцепляя вилочкой с двумя зубцами куски жареного мяса и утирая тонки губы батистовой салфеточкой.

— Я хотел поблагодарить вас, Василиса, — сказал мне князь, — за заботу. Признаюсь, никто и никогда не был так внимателен ко мне, как вы той ночью. Я этого не забуду.

Голос князя красиво дрогнул. Бедняга — подумала я, — слуги, кругом одни слуги и ни капли человеческого участия. Неужели даже мама его в детстве не нянчила, а перепоручала это дело нянькам? Хотя, у неё же было двенадцать мужей. Двенадцать мужей, наверное, отнимали много времени, заманить их надо было сначала, потом опоить любовным зельем, а потом ещё и отравить — дел то сколько, не до ребёнка тут.

— Я просто помогала вам, я любому бы так помогала, кто бы на вашем месте ни был.

— Ваша скромность очаровательна. Я никогда не встречал таких женщин, как вы.

И я ему поверила, потому что Маура, например, образцом высоких чувств не была. Тяжело быть образцом хоть чего-то, когда родители считают тебя товаром, которые надо выгодно сбыть с рук. В такой ситуации можно попытаться сохранить моральные ориентиры (что само по себе уже подвиг), можно попытаться строить человеческие отношения из того материала, что есть, но это не про доброту и не про любовь, а, скорее, про самодисциплину.

— У нас люди живут проще. Поэтому добрых больше.

— Не хотел бы я жить в вашем мире, Василиса, но вот лично вы мне нужны.

И когда князь говорил это «вы мне нужны» никакой робости в его голосе не было. Его голос был как захлопывающаяся мышеловка.

— Я очень долго жил один, а сейчас я хочу жениться, и не на принцессе Мауре, а на вас. Вы ведь хотели освободить Мауру? Она свободна. Я готов принять на себя всю вину, я сознаюсь в её похищении, в том, что удерживал её силой, я полностью восстановлю её репутацию, я дам ей такое богатое приданое, что любой король сочтёт за честь взять её замуж. Я перестану судиться с её отцом. Вы будете княгиней, Василиса. Всё, что вы видите вокруг будет вашим и только вашим. Я буду вашим, я буду вашим самым верным слугой, моя дорогая. Я позабочусь о том, чтобы вам подавали самые дорогие и невероятные блюда. Персики зимой, трюфели, кальмары, самые лучшие повара Европы — для меня нет ничего невозможного. Я даже, думаю, что мы можем уехать в Париж и жить там до конца своих дней, а замок оставить моей матери и её новому мужу.

И вот до этих слов, до того, как князь сказал, что Володар останется здесь, в замке, останется мужем княгини, я, представьте себе, серьезно раздумывала над сделанным мне предложением. Я, прямо, временами чувствовала что мне повезло! Я ведь ещё в это время ела. Я слушала князя и жевала буженину, я кивала ему и черпала ложечкой украшенный красной икрой паштет, я ела дольки апельсинов, и мечтала о кухне Парижа. О том, то могу жить в Париже. С князем — он, конечно, не молод, но непривлекательным его не назовешь, вообще как мужчина, да ещё и на сытый желудок… Как мужчина он ведь был вполне даже ничего, я видела его без рубашки, сплошные мышцы.

— Я бы освободил Володара Дракона ради вас, моя дорогая, но это не в моей власти. Моя матушка твёрдо намерена выйти за него замуж.

Но ведь у Володара будут капли невидимости. Он их выпьет и сбежит. Вместе с Маурой. А я могу остаться… Могу остаться?

Я посмотрела на князя — он ответил мне пристальным взглядом.

— Вы согласны?

А я жевала булочку. Мне было так хорошо. Булочка была с кремом. Князь казался мне красивым. А Володар — любил ли он меня, нужна ли я была ему? Да, образ Володара жил в моей душе, да, каждый взгляд на него был для меня как праздник. Но, опять таки, любил ли он меня? А вот князь любил и готов был кормить. И пусть сейчас мне казалось, что в ту ночь, на кухне, в тусклом свете луны, взгляд Володара был чем-то похож на влюблённый взгляд князя… Но с чего Володару быть влюблённым? Да, Володар обнимал меня в моей комнате. Он обнимал меня, он держал мои руки, он прижимал их к себе… Он был такой сложный, его было не понять. Человек тяжёлой судьбы, переломанный человек с цветущим посттравматическим синдромом. Сколько надо будет в него вкладывать душевных сил, чтобы ему помочь, да и смогу ли я ему помочь? Может, он всю жизнь будет вспоминать, как у него убили жену, как он её не защитил и не спас. Всю жизнь будет тревожным, депрессивным, агрессивным. А ведь у него в замке кормят кашей. Стоит ли каша того — подумала я, и сама ужаснулась ходу своих мыслей.

Есть распространённое мнение, что толстые люди переедают, потому что у них куча нелеченых душевных травм. Не сомневаюсь, что кто-то действительно заедает депрессию, потому что надо же что-то с депрессией делать. А кто-то ту же депрессию заливает алкоголем. Но не все алкоголики это люди к которым была несправедлива судьба, иначе не было бы всех этих историй про актёров/художников/певцов, которые прекрасно себе жили до известности и успеха, а как пришёл успех, они сразу утопили его в водке. Потому что теперь же можно. Потому что денег столько, что их не пропьёшь. Да и талант не пропьёшь, ведь так? Водку хлещут зачастую просто потому, что любят водку, и немеряно жрут еду просто потому что любят это дело. Да, от еды лишний вес, неустроенная личная жизнь, проблемы со здоровьем. Но от водки ведь тоже нелегко. Жрущий человек, хотя бы, убивает только себя и свою жизнь, а не жизнь окружающих. Жрущий человек, даже, может приносить пользу обществу. Жрущий может жить в иллюзии, что это лишний вес первичен, а кушаешь, чтобы проблемы с лишним весом забыть. А любви нет не потому, что человек еду любит больше чем людей, а потому что ты уродище толстое.

Но человек, любой человек, не обязательно такой невероятный, как Володар, а абсолютно любой, высокий, низкий, умный, глупый, красивый, некрасивый, хромой, косой, какой угодно — любой человек это целая вселенная. А еда это то, что уйдёт в унитаз.

И я решила отказать князю. Я была выше того, чтобы променять Володара на еду! Ну, и кроме того, я уже наелась.

— Я не люблю вас князь, — сказала я отодвигая от себя тарелку, — я не могу выйти за вас замуж.

Князь нахмурился. Взгляд его на мгновение стал прежним, холодным, злым.

— А мне показалось, что вы любите меня, — сказал он, — более того, я в этом уверен.

Князь говорил жёстко. Меж бровей у него залегла складка, вилка с двумя зубцами в его пальцах подрагивала. И инстинкт самосохранения кричал мне что дразнить князя не стоит, что надо сейчас хотя бы для вида с ним согласится, а потом, на бал-маскараде бежать, бежать отсюда, роняя тапки. Но другой внутренний голос вкрадчиво объяснял мне, что сказать сейчас князю «да», это значит немедленно, прямо здесь, в этом кабинете, погрузиться в пучину княжеской любви, и дело было не в том, что я берегла свою девственность для Володара — ничего я не берегла. Володару, если я и была нужна, то, наверное, живой пусть и не девственной, а не мертвой, но девственной. Володар, наверное, понял бы, что другого выхода у меня не было. Но секс — это ведь не только возвратно-поступательные движения. Это что-то и про душу тоже. Впускать князя в свою душу я не хотела, я боялась запутаться в дебрях этих отношений и поэтому рубила с плеча.

— Нет, я вас не люблю, выпустите меня, — сказала я, вставая, — я вообще Володара люблю, и не могу я… Не хочу я чтобы он женился на вашей матери, она его в пять раз старше!

Князь, подняв подбородок смотрел на меня.

— Я вас понял, — холодно сказал он мне, — я прекрасно вас понял, Василиса.

Он потянулся, взял колокольчик и позвонил в него.

— Проводите госпожу Василису в её комнату, — сказал он появившемуся лакею.

Он меня отпускал! Князь покормил меня и отпустил! Не веря своему счастью, я вперёд лакея побежала прочь, я торопилась к себе — как будто у меня, в моих покоях мне было безопаснее, — и только ночью, лёжа на кровати и вспоминая всё произошедшее, я сообразила, что радоваться мне рано.