Глава 2. Алина Литвинова
— Господин, она совсем ледяная. Ой, мамочки…
Короткий всхлип доносится до моего уха, и это первый звук, что я слышу после визга тормозов и скрежета металла.
Пытаюсь открыть глаза, но у меня не получается.
Скорее всего, я ещё под наркозом в реанимации.
Так! Раз я могу анализировать, значит, что я в сознании. Меня спасли!
— Не выдержала бедняжка…может оно и в лучшему…
Слышу ещё один сердобольный голосок, а потом чужой мужской, властный, с лёгкой хрипотцой.
— Вы забыли о своих обязанностях? Чего столпились? Алана, любит устраивать сцены, поваляется и встанет.
Это к кому это так обращаются?
Не успеваю переваривать услышанное, как на меня обрушивается поток ледяной воды. Резко открываю глаза, но пошевелиться не могу. Тело словно окаменело, не подчиняется мне.
Перед глазами всё плывёт, будто смотришь сквозь мутное стекло. Пятна красного, бурого и чёрного смешиваются в калейдоскоп. Голова раскалывается, но не так, как при головной боли, глубже, будто кто-то пытается просверлить череп изнутри.
— Тихо, тихо... — шепчет кто-то надо мной, но голос дрожит и срывается на фальцет.
Я моргаю. Раз второй. Зрение фокусируется на высоком лепном потолке с хрустальной люстрой, на стенах, обитых тёмным шёлком, на тяжёлых портьерах из бархата, едва пропускающих утренний свет.
Где-то справа тикают часы, заключённые в каминную статуэтку — дракон с поднятой головой, и каждый удар маятника отдаётся в висках.
Камин. Мраморный. В нём горит огонь, и в его свете поблёскивают золочёные рамы картин: портреты людей в старомодной одежде и пейзажи.
Пытаюсь приподняться и тут же понимаю, что это была плохая идея. Всё тело ломит, будто меня переехали. Но странно — низ живота тянет особенно сильно, как после... после чего? Я не помню. И грудь налитая, тяжёлая. Странно.
Роюсь в памяти, но последнее, что помню — это мужа, что орал на меня, и слепящий свет фар встречки, визг резины, а потом...
А потом ничего.
И это место не похоже не реанимацию. Оно похоже на старинный особняк в викторианском стиле.
— Где я? — сиплю, и собственный голос кажется чужим, выше и тоньше, чем должен быть.
Верчу головой, осматриваю незнакомцев.
Надо мной склоняется женщина в накрахмаленном чепце и чёрном платье с белым передником. Очень похожа на горничную в старинных фильмах. Лицо бледное, веснушчатое, глаза расширены от страха и облегчения одновременно.
— Госпожа, но…
Она не договаривает, потому что справа слышу ещё один голос. Говорящий в моей слепой зоне, чтобы разглядеть его, мне нужно повернуть голову. С трудом, но оборачиваюсь.
Замираю, потому что взгляд мужчины буквально прибивает к полу. Тяжёлый. Лютый взгляд.
— Алана, если ты думаешь, что внезапная потеря памяти и припадочное состояние спасёт тебя, то ты ошибаешься.
Алана? Почему они обращаются так ко мне?
Незнакомец делает шаг ко мне, и я инстинктивно выставляю вперёд руку, так, будто могу эти жестом защититься.
Но моя рука чужая. Тонкая, белая, с длинными ухоженными пальцами, это не руки женщины пятидесяти лет. И кольцо на безымянном — тяжёлое, с тёмным камнем, почти чёрным. Я своё сняла вчера…
Я смотрю на свои руки. На кольцо. Оборачиваюсь на большую кровать, скольжу взглядом по шёлку, простыней, по балдахину и резными столбиками из красного дерева. Сердце замирает в груди, когда позади себя, слышу детский плач.
— Ничего не понимаю.
Бред! Как я здесь оказалась? Я помню кто я, но…
— От горя она совсем обезумела. Не помнит, кто она.
Нет уж! Дудки! Я помню, что я Алина Геннадьевна Литвинова — фельдшер скорой медицинской помощи. Мне пятьдесят лет. Я замужем. Детей нет.
Но кому принадлежат эти пальчики веточки, я не помню, как и то, как я здесь оказалась.
Мужчина издаёт возмущённый вздох. Красивый, как греческий бог, он ставит пустой графин на стол и наклоняется ко мне.
— Я приказывал тебе, чтобы я её не слышал! Успокой свою дочь, немедленно, а потом сразу же собирайся и выходи на задний двор.
Рычит он мне в лицо, а всё моё естество встаёт в позу. Раскомандовался. Абьюзер!
Внутри поднимается буря, которая тут же стихает, когда до меня доходят его слова, так сказать, в полном объёме.
— Моя дочь?
Мужчина уходит, а я остаюсь наедине с прислугой и кричащим комочком.
— Госпожа, вы правда ничего не помните?
Отрывисто киваю, принимая помощь той, что помоложе. Она помогает мне встать.
— Расскажите, хоть что-нибудь.
Требую, с каждой новой прожитой секундой, что силы возвращаются. Я уже могу стоять без дрожи и взять на руки свою дочь.
У меня дрожат руки, а в глазах влажно от слёз. Малышка. Такая крошечная, маленький носик, глазки-бусинки.
Служанка рассказывает мне про события прошлого дня и вечера, и я лишний раз убеждаюсь, что это не сон.
Внутри что-то переключается в этот миг. Тело начинает мелко-мелко дрожать, и я сажусь на кровать, прижимая к груди новорождённую дочь, с которой меня разлучает собственный муж.
Осознание бьёт наотмашь.
Я умерла в аварии и попала в тело бедной женщины, что не пережила жестокость своего мужа. Она оставила дочь, а я…
А мне теперь это расхлёбывать.
Прикладываю малышку к груди, и меня накрывает волной нежности. Я неумеха. Своих детей у меня нет, но есть обширная медицинская практика, которая…не помогает.
Слава богу, малышка сама понимает, что нужно делать, пока я судорожно соображаю, чем я могу помочь себе и дочери, учитывая исходные данные. Смотрю на Эмму, а потом говорю торопливо.
— Послушай. Ты останешься и будешь рядом с моей дочерью. Слышишь меня? Приложи все усилия, но будь рядом. Я…я вернусь и заберу её.
Голос дрожит, но не я. Я уверена, что меня не просто так отправили в этот мир.
Решительности мне не занимать, но в тот миг я даже не задумываюсь, что меня ждёт на улице.