18. Алла

Вот он — геном нестабильности. Взрывоопасная субстанция. Непредсказуемые действия. Не просчитать, не увидеть, не угадать. Но Драконов притягателен, как лужа для малыша, который знает, что влетит, но обязательно влезет в самый центр, вымокнет, вымажется по уши да ещё и прыгнет, чтобы брызги во все стороны.

Так и я. Вместо того, чтобы отпрянуть, поставить точку, выгнать, как надоедливого Семакина, которого я, к слову, всё же не оставила голодным: поделилась и супом, и макаронами с мясом. Всё равно много наготовила. Не пропадать же добру. Хотя, судя по аппетиту Аркадия, еда надолго не задержится в кастрюлях.

У Арка ресницы, которым сопротивляться, — себя обделить. И он говорит «спасибо» после обеда. А ещё — звонит по телефону, с кем-то договаривается, чтобы нам сантехнику починили в бытовке. Праздник души. Дед Мороз неожиданно пришёл в ноябре, раньше срока. С подарками, как и полагается.

Уверенный в себе, деловитый, властный. Нет, он не давит, но умеет убеждать. У него и впрямь всё легко. Он даже Семакина не стал трогать, хотя мог бы.

— У тебя отвёртка есть?

Хлопаю глазами, пытаясь понять, зачем ему понадобились инструменты. Кажется, где-то валялась. Страшная и немного буквой «зю». Наследство от бывших поколений, что жили в этой комнате когда-то.

— Мда, — улыбается Драконов лучезарно, но, проведя пальцем по краю наконечника, кивает: — Сойдёт.

И я смотрю, как он, сняв свитер и закатав рукава идеально голубой рубашки, ловко подтягивает болты у разболтавшейся дверцы шкафа. Затем проверяет тумбочки. Он что, хочет показать сейчас, что умеет не только языком работать? От параллели меня бросает в жар. Я слишком хорошо помню его язык на губах своих и теле.

— Я люблю порядок, — поднимает он на меня глаза и поглаживает любовно дверцу тумбочки, что наконец-то перестала стоять с разинутым ртом и впервые на моей памяти закрылась плотно. — Ты так смотришь, будто у меня вторая голова выросла.

— Как-то неожиданно, — блею, проклиная себя за бестактность. Можно и промолчать, не подать виду, что мальчиков, подобных ему, считаю неспособными ни к чему. Вон как Семакин, единственный отпрыск.

— Я много чего умею, — и ведь не бахвалится, а говорит просто, беседу ведёт. — Это всё отец, — на мгновение на лицо его набегает туча, что тут же исчезает, разглаживается. — Он пытался из меня мужчину вылепить.

— Не вышло? — мне любопытно. Ведь откуда-то растут ноги его «нетрадиционной ориентации».

— Вышло. С некоторыми поправками.

— Какими, если не секрет?

— Я не терплю, когда на меня давят. Ставят к стенке. Выкручивают руки и заставляют поступить по-своему, а не так, как хотелось бы мне. Пусть бы я ошибся, но это была бы моя ошибка.

В нём сейчас столько жёсткости, что я невольно ёжусь.

— Алл? — тут же он оказывается рядом. — Знобит, да? Ты бы под одеяло, в кровать.

Не хочу признаваться, что от его тона стало неуютно. Сажусь на койку, кутаюсь в плед.

— Матрёшка, — улыбается Арк и поправляет на моей голове покрывало, разглаживает складки. И движения у него завораживающие. Я замираю. Вся я — грохотание сердца. Он, наверное, слышит, как я пульсирую.

— Я из дома ушёл, Алл, — доверительно, глядя мне в глаза. Не покидает ощущение, что он ждёт какую-то реакцию от меня. — Точнее, отец меня выгнал.

— Кажется, ты рассказывал об этом в клубе, — припоминаю я его рваные фразы.

— А что я ещё рассказывал? — если у меня и была крохотная надежда, что он помнит наше жаркое соитие, то она рухнула в этот миг.

— Что ты хотел стать медиком.

— Да. Я и стану. Я санитаром устроился в больницу. Сегодня.

— Ты санитаром? — у меня, наверное, как у совы, абсолютно круглые глаза. — У кого из нас температура? — бормочу потрясённо.

— Считаешь, я не справлюсь? — у рта пролегают горькие складочки. На миг. Он умеет прятать чувства. Особенно, если они не радужные. Проще на виду быть человеком-фонтаном, которому всё даётся легко.

— Не знаю, — говорю правду. — Не могу представить, что ты моешь полы, драишь панели, меняешь бельё. Но, может, это и правда даст тебе возможность испытать себя. Попробовать, каково это.

— Слишком изнежен? — продолжает атаковать Драконов меня вопросами. Напористо так, словно хочет выжать какое-то одному ему понятное послание.

— Не в этом дело, — пытаюсь правильно сформулировать главную мысль. — Санитар не медик, а человек, работающий в больнице. Ты же третий курс закончил, мог устроиться медбратом. Прочувствовать профессию изнутри. А санитар, грубо говоря, почти та же уборщица в гей-клубе. Разве что декорации другие.

— Я хочу с нуля, — видимо, это твёрдое желание испить чашу до дна и полностью. — Там всё равно нужная атмосфера. И если я выдержу, справлюсь, не отворотит, тогда можно будет подумать и о восстановлении в институт. Если не смогу, значит экономический — не такая уж и плохая альтернатива.

Мне почему-то кажется, что он сможет. Взгляд у него такой. И вообще. Хотя и экономистом-финансистом у него бы получилось. С его напором и умением идти к цели.

— Значит, ты всё делаешь правильно. Прислушиваться к сердцу никто не запрещает. И если что-то пойдёт не так, лучше отступить. Нет ничего печальнее, когда ты занимаешься не своим делом.

— Двигайся, Жалейкина, — толкает он меня плечом и улыбается.

— З-зачем? — заикаюсь от неожиданности.

— Лечиться будем. А то, смотрю, лекарства не помогают. Расслабься, не буду я к тебе приставать. Ну, разве что совсем чуть-чуть.

Я и опомниться не успела, как оказалась возле стенки. Арк выпутал меня из пледа, укрыл одеялом, подоткнул со всех сторон. Под его заботливыми руками я превратилась в гусеницу. Или кокон.

Вряд ли из меня прекрасная бабочка выйдет, но сейчас сказать наверняка сложно: я не успеваю за его мыслями и действиями. Он ошарашивает меня, бьёт неожиданно, удивляет, и пока я соображаю, что к чему, берёт в плен.

Кажется, я недавно думала, в какую позу прилечь, чтобы сдаться? Мне ничего не пришлось решать: Арк сам всё сделал за меня. Он примостился рядом, накинув на себя плед, просунул руку и приобнял меня за плечи.

— Самое время откровенничать. Поза лёжа способствует правдивым разговорам.

Я смотрю, как шевелятся его губы и сжимаю плотнее ноги. Мне бы веки точно так сомкнуть покрепче, но это выше моих сил.

— Но прежде чем ты начнёшь рассказывать о себе, я сделаю вот это.

Драконов прижимается ко мне и целует в губы. Раз, второй. Вначале — лёгкими касаниями.

— Не сердись, Оса, но это то самое чуть-чуть приставание, на которое я имею право рассчитывать. Без поцелуев я засохну.

И он наконец-то целует меня взасос. Обалденная глубина. Сумасшедший круговорот. От таких поцелуев текут. О засухе, конечно, и речи быть не может.

Хорошо, что он меня спеленал и прижал собой. Иначе мои руки уже бы обнимали его и притягивали к себе. А так становится хорошо и жарко. Невероятно хорошо. До тех пор, пока кто-то не стучит в дверь.