27. Алла и Аркадий

Небо перевернулось и упало под ноги. И по башке приложило меня в ходе своего падения. По-другому я себя не чувствовала. Именно так: небом трахнутая в самую маковку.

Я не сомневалась. Это вам не печенькой отравилась. Это последствия спонтанной страсти в гей-клубе. Ирония судьбы. Насмешка. Ребёнок из презерватива.

А Драконов ничего не помнит. А я… уверила его, что ничего не было.

Холодная вода немного приводит в чувство. А когда я отрываюсь от раковины, наталкиваюсь на пристальный взгляд Семакина.

— Что, Алл, тебе плохо?

Нет, я тут улыбаюсь и цветы нюхаю. Цветы жизни. Что за дурацкие вопросы. Наверное, он слышал, как я там над унитазом упражнялась, гаммы распевала, а потом следил за водными процедурами.

К счастью, он не язвил и не издевался. В голосе у Кирюхи — тревога. И глаза… непонятные какие-то глаза у него. Серьёзные чересчур, что ли.

— Всё хорошо, — утираюсь рукавом халата, — ты иди, иди, Кирилл, куда шёл.

— Алл, ну ты чего?

Собственно, у Семакина репутация скандалиста и, я бы сказала, сплетника. Нет, он не похож на девчонок, что с пеной у рта обсуждают всех, кто на язык попадёт. Этот фрукт делал всё намного тоньше и круче. Попасть Семакину на язык — это обрести в его лице личного хейтера. Там слово, там язвительное замечание — и с человека можно кожу снимать — сама сползает от Семакинского пристального внимания. А тут я… с утренней рвотой.

И я не могу закрыть ему рот. Не могу приказать, припугнуть, пригрозить. Нет у меня на Кирилла управы. А раз так — сутки-двое — вся общага будет на ушах стоять, обсуждая бедственное положение беременной не пойми от кого Жалейкиной.

В ушах так и стоит ядовитый голос Осиной: «Вот же! Тихоня! А сама пузо нагуляла!».

— Кирилл, всё хорошо, — постаралась произнести слова как можно терпеливее и мягче. На самом деле, мне не улыбалось ни разговаривать с Семакиным, ни объяснять, в чём дело. Как бы и так понятно, хотя всегда можно сказать, что, наверное, съела что-то не то.

— Алл, если тебе нужна помощь, ты только скажи, — он страдальчески сжимает губы и сглатывает нервно. Такое впечатление, что он отец моего ребёнка и ждёт, что я сейчас осчастливлю его радостным известием.

— Спасибо, Кирилл, я как-нибудь сама, ладно?

Он провожает меня взглядом. Стоит каланчой, подперев плечом стену. Как-то я не ждала от него ни помощи, ни сочувствия. Наоборот: плохо подумала. Где-то внутри царапается совесть, но я всё же поворачиваюсь и прошу:

— Если можно, никому не рассказывай о том, что видел.

Он оскорбленно вскидывается, руки у него в кулаки сжимаются. Но Кирилл лишь головой согласно дёргает. Получается у него как-то шарнирно, неестественно. Видимо, слова мои цепляют что-то в Семакинской душе. Знать бы ещё что…

Аркадий

Мать выбрала тактику изматывания. Больше она истерик не катала, с отцом, судя по всему, не поговорила. От грозного родителя — ни единого звонка или знака внимания, но булки расслаблять я не спешил.

С одной стороны, радовало его ослиное постоянство: если он говорил «вон», то вряд ли потом менял полюс своего отношения. Меня это тоже касалось. Допускаю, он приглядывал за мной, но ждал, когда я наиграюсь, приползу на коленях и буду слёзно просить о помощи. Но я тоже Драконов: упрямства мне не занимать, каяться ни в чём я не собирался. Меня всё устраивало.

Я привыкал жить скромно, подачек и от Пашки не принимал, хоть он и предлагал мне помочь.

— Знаешь, — сказал я ему после очередного настойчивого предложения помощи, — если я сейчас не научусь рулить самостоятельно, так и останусь амёбой.

— Ну что ты такое говоришь! — задирал он глаза к потолку и поднимал руки вверх. — Ты по определению не можешь быть аморфным существом! У тебя характер не тот — раз, ты всегда выкрутишься — два, и гордый, но бедный — это не про тебя, Арк. Ты не так воспитан. Сможешь заработать без проблем.

Собственно, он оказался прав, мой друг Пашка. Я усиленно ломал голову, где бы подзаработать ещё, кроме больницы. Времени у меня оставалось предостаточно, в суточные смены я втянулся, молодой организм вырабатывал энергию в усиленных дозах, и я никак не мог найти себе применение. И тут позвонил двоюродный брат Илья. Неожиданно.

— Слушай, — не стал он долгие разговоры вести, расспрашивать о здоровье матушки и злобном характере батюшки, о погоде мусолить не стал, а сразу же перешёл к делу, — выручай, а? Мы тут с другом и компаньоном дело общее открываем, человек нужен. И я подумал: ну зачем я буду кого-то со стороны брать, когда ты есть с тремя курсами экономического? Нужно бухгалтерией заняться. Нам некогда. А ты всё же свой и умный.

И я согласился. Из интереса и желания и здесь себя попробовать. А вдруг во мне талант умирает? С полами я уже разобрался — освоил профессию если не на «отлично», то на твёрдую «четвёрку» с плюсиком. На работе меня ценили. Местами прохода не давали. Но я стойкий. К тому же у меня Алла — Оса моя ненаглядная.

Всё было бы хорошо, если бы не мать. Я постоянно чувствовал её незримое присутствие в своей жизни. Она звонила мне каждый день с регулярностью механического автомата. С преувеличенным интересом выспрашивала, как я живу и не собираюсь ли одуматься. Не болею ли и не голодаю ли. Не знаю, как у меня хватало терпения с ней общаться, отвечать доброжелательно и ровно.

Сегодня я не выдержал. Вспылил, как бульдозер.

— Оставь меня в покое! Дай спокойно жить и дышать! Займись какими-нибудь делами, благотворительностью, например. Собакам в приют пожертвуй. Я сын твой — помню, не нужно постоянно об этом напоминать. Но почему, почему ты не хочешь любить меня таким, какой я есть? Что за блажь лепить из меня идола, когда я даже на падшего ангела не тяну ни разу!

Я ещё что-то выкрикивал. Мать молча положила трубку. Но я знал: её хватит ненадолго. И это угнетало.

— Что-то случилось? — Алла, наверное, почувствовала моё паршивое настроение. И я не сдержался. Нажаловался ей. Высказал всё, что на душе накипело.

— Ненавижу, когда меня загоняют в клетку. Душат обстоятельствами. Выкручивают руки и пытаются заставить делать то, чего я не хочу! Я вырвался на свободу, но по сути, постоянно ощущаю её контроль.

Алла сегодня бледная и молчаливая. Плечи у неё поникшие. И мне становится стыдно.

— Прости, — прижимаю её к себе. — Не слушай меня. Я дурак. У тебя всё в порядке? Ты какая-то грустная.

Алла поднимает на меня глаза. Нет, глазищи. Они у неё ещё больше стали. Черты лица отчётливые, скулы выступают. Похудела. Устаёт. А тут я с истериками.

— Всё хорошо, Арк, — проводит она ладонью по моей щеке. — Всё наладится, поверь. Она… беспокоится. Не привыкла, что ты вырос. И, наверное, ей тяжело.

Моя Жалейкина в своём репертуаре. Она оправдывает маму. У неё получается. Эта её мягкость и человечность — особая черта характера. Я заметил. Она часто собак и котов подкармливает. Карапуза упавшего подымет и успокоит. Старушке поможет в маршрутку зайти. И сейчас она, уставшая и потухшая какая-то, пытается меня успокоить.

— Чувствую себя козлом, — признаюсь покаянно. — Знаешь, давай я тебя лучше провожу домой. Выспишься, отдохнёшь.

Она не возражает. Вздрагивает только и льнёт ко мне. Видимо, моя Оса и впрямь устала. В другое время она бы подсыпала перцу и что-нибудь едкое сказала бы.

— Может, пожалуешься? — спрашиваю осторожно, чтобы не обидеть и не вспугнуть.

Алла мотает головой. Как-то чересчур яростно. Ладно, не буду мучить её, но завтра разберусь, что к чему. У меня получается её раскручивать на тайные мысли. Она явно что-то не договаривает.

— Поцелуй меня, Арк, — просит она неожиданно. И что-то ломается у меня в душе. Пронзает остро, аж дыхание перехватывает. Что-то не так. Понять бы… Но сейчас я целую её. В губы. Долго. Пока хватает дыхания. А затем покрываю поцелуями её лицо.

Кажется, она именно то, что мне не хватает. Без неё становится пусто. Мир совершенно другой, когда нет рядом моей Осы. Наверное, я влюбился. Потому что ещё никого и никогда не хотелось мне оберегать, пылинки сдувать, защищать от всего на свете. А ещё очень хочется сделать её счастливой. Чтобы глаза у неё сияли, а не мерцали грустными звездами, как сейчас…