50. Аркадий и Алла

Аркадий

Пашка приехал в апреле.

— Я тут по делам. Может, встретимся?

Конечно, я захотел. Получил увольнительную, и мы с другом наконец-то увиделись. Он как-то не сильно горел желанием со мной общаться. Редкие разговоры ни о чём. А тут вдруг… Но я был ему рад. Очень.

— Ты изменился, — оглядывает меня Полозов со всех сторон.

— Потолстел? — смеюсь, невольно вспоминая пирожки моих сосестёр по больнице.

— Стал ещё больше, — ворчит Павлентий. — Куда тебя только прёт-то. И так макушкой небо достаёшь. Как тебе здесь?

— Нормально, — пожимаю плечами. — Та же жизнь, но немного по расписанию.

— Как долго тянется время, — с тоской бормочет Пашка. — Тебе ещё целую вечность здесь торчать.

Я ему возражаю, жмурясь от яркого солнца. День сегодня замечательный.

— Время летит. Уже апрель к середине подбирается. Туда-сюда — и домой. Приеду, шороху наведу. Аллу отыщу — жизнь наладится.

Пашка спотыкается, чуть не летит носом в асфальт. Смотрит на меня странно. Смесь ужаса и вины.

— Ты что-то знаешь, да? — вглядываюсь в его рожу. — Не молчи тогда. Расскажи.

— Н-ничего я н-не знаю, — заикается он, но по его лицу можно азбуку изучать, даже на ощупь, как выпуклые буквы Брайля.

Желудок у меня сжимается. Становится тяжело дышать.

— Колись уже давай. Из тебя шпион никудышный. Морду лица держать не умеешь. Впрочем, как и удар.

Голос у меня словно чужой. Будто не я говорю, а дядька, что в годы войны вещал: «От советского информбюро…»

— Да плюнь ты на неё, Арк! — Пашка срывается на фальцет. В другое время это показалось бы смешным, но сейчас солнечный день кажется чёрным и пустым, а друг мой подливает тёмных красок: — Ты же никогда не задерживался, почему вдруг на этой селёдке тебя переклинило?

— Я сейчас тебе как дам за селёдку! — всё внутри противится, чтобы он говорил о моей Осе в подобном тоне и ракурсе. — Заткнись лучше!

Но Пашку прорвало, не унимается.

— Забудь её, хватит. Расстались. Ушла. Ты уехал. На фиг. Сколько можно? Улетели листья с тополей. Завяли помидоры.

— Ещё одно слово — и отправишься асфальт нюхать, — я сдерживаюсь из последних сил.

— Замуж она вышла, понял! Сразу же. Не долго музыка играла.

На какой-то миг становится легче.

— Это я уже слышал. Не новость, знаешь ли.

Пашка теряется. Моргает часто-часто.

— Мне отец её сказал, — бормочет он чуть слышно. — Ездил я туда. Найти хотел. Только зря всё. Выскочила она за бармена.

У меня невольно глаза на лоб лезут. Пытаюсь сообразить, кто это вообще, пока в голове не всплывает образ недружелюбного крепыша за барной стойкой.

— Я их в клубе видел. А потом вот…

— Да плевал я на барменов, спортсменов, медиков и прочих козлов! Сам разберусь. Хватит уже опекать меня, Паш. Ты хуже матери. Та всё трясётся, как над младенцем, который недавно ходить начал.

— Она беременная, Арк.

Пашка произносит слова глухо. Лицо у него усталое и бледное. Испарина над верхней губой. Ему тяжело, но всё же он это сказал. Облегчил душу. Высказал всё, что его терзало.

Внутри самум налетает. Горячими вихрями поднимает остатки моей души и выжигает намертво всё, что там лежит. Беременна. Я готов бороться с мужьями, но не с ребёнком.

Вот, наверное, почему она ушла. Иначе бы вряд ли. Вот почему умалчивала. Запуталась, бедная моя девочка…

У меня не было на неё зла. Я всё равно любил и оправдывал её. И даже Пашкины откровения не смогли выжечь её из сердца. Из души — наверное. А сердце не хотело отпускать. Сопротивлялось. Плакало. Я умирал от боли. Я цеплялся взглядом за небо, чтобы не упасть. Я держал кулаки в карманах, чтобы ничего не разбить. Особенно Пашку. Гонцу, как известно, первый кнут.

— Арк…

Он смотрит виновато. Как побитая собака. Я шумно выдыхаю воздух. Кажется, не дышал.

— Я хочу побыть один, — бросаю ему и ухожу прочь. Пашка бежит за мной.

— Никуда я тебя не отпущу! Ну, же! Хочешь — ударь. Хочешь — побей. Я готов.

После его слов отпускает немного. Мой нежный нервный друг.

— А хочешь, пойдём выпьем.

Это вообще из области фантастики.

— Нет, Паш. Напиваться не будем. Ты иди, ладно? Мне надо как-то пережить. Всё со мной будет хорошо.

— Никуда я не уйду. Я молча. Рядом.

И я соглашаюсь. Пусть так. Походит привидением. Может, он и прав. Пока из меня весь пар выйдет. Не уходит только боль. Никуда не девается. Я всё равно хочу увидеть Осу, но, наверное, не нужно этого всего. Отпустить. Не тешить себя иллюзиями и надеждами.

Не знаю, что рухнуло в этот день. Но под обломками много чего погибло. Я остался таким же, как прежде. Жизненный оптимизм взял верх. Идти по жизни легко — хороший девиз. И я шагал. Немного быстрее, чем требовалось. Чтобы не оглядываться и не искать, не тянуться сердцем туда, куда мне заказана дорога.

Алла

Не знаю, зачем я медлила. Но после всех событий и волнений, я не позвонила Аркаше в тот же день, как освободилась от ига его матери. Не хотела. Боялась. Что скажу? Как объясню? Он там в армии, а я тут с растущим в животе ребёнком…

Терзалась, сомневалась, выдвигала аргументы «за» и «против». Миллион раз брала телефон в руки и никак не могла осмелиться.

Однажды за таким занятием меня и подловила Лика.

— Позвони, не мучайся. Тебе совершенно не обязательно рассказывать ему что-то. Услышишь голос. Поймаешь его эмоции. Если совсем трусишь, можно и промолчать.

И я решилась. Ткнула дрожащим пальцем в его контакт. Слушала долгие гудки. А затем…

— Да.

Его голос. Родной и, кажется, усталый. Это смешно думать об этом всего лишь по очень короткому слову, но горло перехватывает спазм, и я могу придумывать, что хочу.

— Арк, это я, — наконец-то выдавливаю из себя.

Пауза. Мучительно. Бесконечно.

— Вы ошиблись номером, — сдержанно и холодно. Отстранённо. Он почти никогда не бывал таким. Всегда вежливый, улыбчивый, участливый. Даже к посторонним людям. И вдруг… вот такое.

— Это я, Алла, — уточняю. Вдруг он просто не узнал меня по голосу.

— Вы ошиблись номером, — всё так же бесстрастно.

Я ёжусь, потому что это не может быть правдой.

— Арк… — это по инерции, от растерянности и боли. 1439f7c

— Не звони мне больше, пожалуйста! — прорывается сквозь картон и силикатные кирпичи его голос. Живой и родной. Настоящий. — Никогда!

А потом — короткие гудки. Отбой. Тишина. И частые слёзы капают на домашнюю футболку, на округлившийся живот, где вовсю шевелится наш малыш. Маленький, ни в чём неповинный дракончик.

— Тихо, тихо! — обнимают меня худые Ликины руки, крепко прижимают к груди. — Всё наладится, всё хорошо, — баюкает она меня. Мягко шлёпается на колени Персик и трётся, громко урча. В ногах повизгивает Бастинда. Они успокаивают меня. Хорошо хоть Машка занята своими делами и ничего не видит.

Ничего не хорошо. И Лика это понимает, но пытается успокоить. Я не рыдаю навзрыд, не задаю вопросов: «Как же так?! Почему?». У меня теперь даже нет шанса что-то спросить или объяснить. Наверное, это дракономать постаралась. Она видела нас с Костиком и… наговорила всякого. А он поверил. Хотя трудно Арка в этом винить. Я бы тоже поверила.

Вытираю слёзы и пытаюсь отгородиться от боли. Встревоженный Ликин взгляд ощупывает меня. Сжимаю её сухонькую ладонь. Поглаживаю пальцами синие выпирающие вены.

— Будем жить, Лика, — говорю фразу, что невольно стала моим девизом.

— И рожать, — слабо улыбается она.

Какая, однако, хорошая у неё память. Да и на слух она не жалуется. Как ни крути, а у дракончика будет незапланированная, но никак не лишняя бабушка. Очень добрая и чуткая. Самая настоящая.