51. Аркадий

Почти полтора года спустя

Август в этом году благодатный. Светлый и тёплый, без удушающего зноя. За городом яблони до земли склонились — гнутся, переполненные плодами. А в мегаполисе шумно, пыльно, суетливо — как всегда.

— А вот и наш дядя Аркадий, — воркует Варежка, подсовывая мне почти годовалого Антона Ильича. Крепкий такой бутуз и ласковый, как котёнок: ко всем на руки идёт, всем улыбается.

— Мне кажется, он характером в тебя, — проникновенно заявляет Варя, — позитивный очень.

— А я, значит, депрессивный, по-твоему? — ворчит Илья. — Отдай ребёнка, — тянет он ревнивые руки, но я успеваю уклониться и подбрасываю Антоху вверх. Пацан визжит от радости, лопочет что-то на своём детско-китайском.

— Предатель ты, сынок. Ну, ничего. Как только мы Аркадия женим, ему станет не до тебя. Вот тогда-то ты будешь умолять, чтобы папка тебя на руках носил, а я такой гордо скажу тебе: «Нет, Антон Ильич, побегай-ка за своим дядей Аркадием, пусть он с тобой играет!».

У нас тут в драконьей семье одни пополнения. В мае мой папахен стал дедом: У Сергея и Тины родился Энди-Андрео, а попросту — Андрейка. Мой почти родной племянник.

— Не ссорьтесь, мальчики, — посмеивается Варежка, наблюдая, как мы перебрасываем Антонио, словно мяч, из рук в руки. Мальчишка в восторге, смех у него счастливый. — А что я вам расскажу, у-у-у-у…

— И что же ты нам расскажешь, Варежка? — Илья с готовностью поворачивается в её сторону, крепко зажав в надёжных руках сына.

Я завидую им. Лёгкости, любви, нежности. Открытым взглядам. Тому, как они общаются, как разговаривают жестами и глазами. Понимают друг друга с улыбки. Это щемяще и … больно, как пуля навылет, как стрела, что пробивает даже носорожью броню, которую я отрастил за это время.

Они мне напоминают то, что я пытаюсь забыть и никак не могу. Столько воды утекло. И армия позади. И в институте я восстановился — сдал успешно сессию недавно. В больницу вернулся, где меня встретили с радостными воплями. Даже Шаровая Молния улыбалась.

Всё хорошо. У меня даже девушки есть. Сегодня одна, завтра — другая. Ни одна не задерживается, как и раньше. Не могут заменить, да я и не пытаюсь, хоть мать настойчиво подсовывает мне кандидаток из «приличных семей». Всё зря. Всё не то. И рана, что должна была затянуться сто лет назад, никак не хочет понимать: у каждой болячки есть срок годности. Моя просрочена давно, но упрямится.

— А мы вчера у бабаси собирались, — делает Варежка таинственное лицо.

Клуб Драконих. Все знают. По четвергам.

— И что? — делает Илья стойку. — Неужели ты беременна, Варь?

— Тьфу на тебя три раза! — бьёт она шутливо брата кулаком в плечо. — Только об одном и думаешь.

— Тогда что, Варь? У Ники задержка? — Илюха откровенно ржёт. — Пора уже, пора! Алексею Дмитриевичу почти полтора года.

— Год и пять месяцев — не прибавляй!

Дурачатся. Делаю шаг назад. Уйти неудобно, а хочется. Временами я не могу смотреть на их счастье — ослепляет. Выбивает дух. Хочется спрятаться или напиться, но я не делаю ни то, ни другое. Терплю, надеясь, что однажды станет легче.

Год, три месяца и двадцать дней прошло с того звонка, когда я не стал разговаривать с Аллой. До сих пор жалею. За свою сволочную холодность и истеричную горячку. Слишком по-бабски поступил. Эгоистично, как тот секс без презерватива. Она позвонила, хотела поговорить, а я… оттолкнул.

— Ладно, вы меня слушаете или нет? — голос Варежки плывёт в воздухе и доносится словно издалека.

— Слушаем, слушаем, — толкает меня в бок Илья. Вот чёрт рукастый — везде успевает: и сына держать, и меня локтём пихнуть, и Варе локон поправить.

— А Сашку вчера тошнило! — выдаёт она так, словно к нам прилетели инопланетяне с великой миссией, и мы в одночасье стали бессмертными — не меньше.

— Так, может, съела что-нибудь? — улыбается от уха до уха Илья.

— Ну, да, конечно. Съела. Есть такая болезнь — девять месяцев длится. Я ждала этого знаменательного дня почти год!

Варьку не остановить. Ей бы знамя — и возглавлять восстание.

— Я представляю, как обрадуется отец, — Илья осторожно ставит Антона на землю и следит, как тот важно топает ножками.

— Это пока тайна! Как бы ещё не точно. Это по Сашкиным словам. Но пусть она рассказывает, что хочет! А мы наконец-то будем все дружно ждать девочку. Мне привиделось, когда я рожать ехала.

— Как мы девочку ждём? — чешет Илья в затылке. — Так это, Варь. Мы её уже три раза ждали — точно. И всё прахом.

— А в этот раз — точняк. Мне видение было.

Девочки, мальчики… меня начинает мутить от их разговоров. Слишком много счастья. Это невыносимо.

— Ладно, семья. Я поехал. Счастливых вам выходных.

Я знаю: они смотрят мне вслед. Варежка, наверное, качает головой. Плевать. Нет сил их терпеть, хоть и люблю всех очень-очень.

Я так и не помирился с отцом. С той поры, как я вернулся, мы виделись два раза. И оба — не нашли общий язык. С матерью мы тоже в нейтралитете. Я пытаюсь её терпеть, но твёрдо не даю вмешиваться в свою жизнь. А породистых кобылок «из хороших семей» терплю. Это как приложение к ней: друг без друга не существуют.

С Пашкой мы тоже почти разбежались. Как-то не смог я больше с ним общаться. Хотя видимся иногда. Разговариваем. О чём угодно, только не о прошлом. Да и он седьмой дорогой обходит даже намёки на то, что было.

Меня подмывает сходить в гей-клуб. Посмотреть на этого котяру за барной стойкой. Найти повод и расквасить ему хотя бы нос. А лучше в пол втоптать. Это низко, но по-другому у меня думать об этом котяре не получается. Одна мысль — и ярость вспыхивает костром, куда сухого хвороста подбросили.

Сегодня пятница. Павлентий позвонил, предложил пива попить. Выходящий из всех рамок случай. Язвенник и трезвенник Паша, ратующий за здоровый образ жизни, и пиво. Можно легко снять блокбастер.

Это летнее кафе со столиками на улице. Зонтики над головой. Пашка издалека машет граблями. Ну, конечно, какое пиво — сок потягивает через трубочку. А я ещё удивлялся.

— Привет, пропажа, — салютует он стаканом с ядовито-жёлтой жидкостью, — совсем старых друзей забыл, не появляешься, не звонишь.

Ворчливый, как бабка, но меня не раздражает его бубнёж. Кажется, я даже соскучился.

У меня сейчас очень насыщенная жизнь. Семья — не родительский дом, к сожалению, где всё плохо, на мой взгляд, а Драконовы — другая ветвь, но такая близкая, как оказалось. И Серёга — сводный брат. Мы подружились. Правда, они больше в Испании, чем здесь, но от этого Шорох не стал мне чужим, а наоборот: это какой-то лютый кайф разговаривать с ним по скайпу, слышать, как плачет его маленький сын, видеть, как обнимает его Тинка и, сверкая счастливыми глазами, приглашает в гости.

У меня друзья. Их оказалось не так уж и мало. Правда, ни с кем я не общаюсь тесно — то ли я не дорос до крепкой мужской дружбы, то ли не хочу ни с кем сближаться слишком плотно. И вот Пашка — осколок прошлого.

Мне больше не нужно притворяться геем. Я завоевал-таки право жить самостоятельно и решать всё сам за себя. Вот только свобода эта с привкусом горечи оказалась, потому что, наверное, мне она не нужна без Осы. Мысли всё время возвращаются к ней. Невольно. Постоянно. Вечный цикл, надёжный, как приход времён года.

— Ты не слушаешь меня, — укоряет Пашка, и я, моргнув, пытаюсь сообразить, о чём он только что мне рассказывал. Я всё пропустил.

— Прости. Задумался, — признаюсь честно. Не хочется лгать.

— Ты так и не стал прежним, — вздыхает Пашка, и по лицу его вижу, что он сейчас начнёт страдать. Хочу остановить его, но он, как всегда, умудряется лишить меня дара речи.

— Забыть не можешь, да? Я вижу её почти каждый день. Она с детьми гуляет в парке. Неподалёку от моего дома. Живёт, наверное, поблизости.

— С детьми? — вот зачем, зачем я спрашиваю?! Зачем мне что-то знать о ней?

— Ну, да. У неё двое. Постарше и меньше. Ты, наверное, не знал. Видимо, сразу после школы родила и скрывала.

— Что за бред? — иногда Пашку легче придушить, чем выслушивать какие-то нелепые версии.

— Бред не бред. Факт, — сопит он и шумно сосёт из трубочки своё ядовитое пойло.

И я вдруг понимаю: всё, точка. Бред не бред, правда неправда — я должен, должен хотя бы увидеть её. Понять. А может, спросить. Не знаю. Это как незавершённое дело — скребёт и сосёт все соки. Так невозможно жить.

— Ты прости, — поднимаюсь я и слишком резко отодвигаю пластиковое креслице. Оно падает с жалобным звуком. К счастью, не ломается. — Я пойду. У меня дела ещё есть. Рад был тебя увидеть, Паш. Встретимся ещё как-нибудь.

Он растерянно хлопает глазами. Губы у него дрожат. Но мне сейчас не до его чувств и ранимости. Мне бы себя в кучу собрать наконец-то.

Я сажусь за руль и гоню машину так, словно за мной банда головорезов мчится. Где живёт Пашка, я знаю. И время сейчас — самое то гулять. Возможно, успею её перехватить. А нет — буду ночевать, дневать там, пока не выслежу. Хватит. Поставлю точку и успокоюсь.

Неподалёку от Пашкиного дома скверик и парк. Кажется, он говорил о парке… Я иду как терминатор — целенаправленно. Вглядываюсь в лица мамаш, что гуляют с детьми. Не пропускаю никого. Фотографирую. Дурацкая затея, конечно. Пока я двигаюсь в одну сторону, они могут быть совершенно в другом месте. Но я всё же ищу.

А потом решаюсь и в скверик заглянуть. Он меньше и уютнее. И людей там тоже поменьше. Старички на лавочках. Снова мамочки. Деревья шумят зелёной листвой. Где-то играет музыка. Плещется фонтан.

Я бреду. Шаг мой замедляется. А потом я вижу её — маленького медвежонка, что мчится мне навстречу, раскинув крохотные ручонки.

Она визжит почти как Антоха — счастливо. Тёмные хвостики, что стоят торчком, подпрыгивают в такт её косолапым ножкам. Я ловлю её, когда, споткнувшись, она начинает падать. Хватаю, почти как подачу в волейболе: мне очень нужно вытянуть этот живой мяч. И я успеваю.

Беру её на руки.

— Попалась?

И заглядываю в лицо. Малышка смотрит на меня внимательно, открыв пухлый ротик. Серые глаза прошивают меня насквозь. Маленькие пальчики касаются моих губ. Девочка робко улыбается, показывая четыре беленьких молочных зуба.

Я не могу оторвать взгляд. Я не могу думать. Только смотреть. На ямочки на щеках, на тёмные волосы кольцами, на хвостики-метёлки, что стянуты разными по цвету резинками. Левая — жёлтая, правая — розовая.

Краем глаза замечаю, как застыла неподалёку женская фигурка. И мне всё же приходится отвести глаза от ребёнка, чтобы посмотреть в родные до боли омуты. Мой Якорь. Моя Оса. Океан, в котором я тону. Но сейчас не об этом нужно говорить.

Маленькая егоза крутится у меня на руках, пытается пальцами залезть мне в рот.

— Дядя! — кричит радостно и хлопает ладошками по моим щекам. Я прижимаю к себе тёплое тельце. К самому сердцу, что бьётся, как сумасшедшее. Свихнувшийся, на хрен, механизм…

Наверное, я выгляжу страшно. Улыбаться мне совсем не хочется. Я сверлю яростным взглядом моё драгоценное и уже, как оказалось, не единственное сокровище.

— И когда ты собиралась мне о ней сказать, Оса? — спрашиваю тихо и вижу, как у Аллы бледнеет лицо.