Глава 27. Дыши

Сбежать, исчезнуть?

Шаги затихли, голос стал глуше — Корвин обернулся к той, что звала его в постель.

— Встреча с алчным духом не проходит бесследно, ты нуждаешься во мне, — убеждала она его.

— Не в тебе, Уль, не в тебе, — возразил он, а моё дурное воображение дорисовало серию картинок, где он… во мне.*

*здесь Ваш автор долго ржал над тем, что получилось. Так вот, троеточие тут подразумевает слово "нуждается", а не то что вы подумали;D

— Сандр-рин прислал меня к тебе, как и тогда, но, — тут интонации Ули, той самой Ульмы спасительницы из подземелья, стали совсем уж придыхательными, — тогда ты был более отзывчив. Я излечила тебя от кошмаров, а ты стал мужчиной. Неужели ты больше не хочешшь повтор-ри-ить?

У меня задергалась верхняя губа, я медленно втянула в себя воздух, чувствуя, как он холодит зубы. Теперь у меня была иная проблема: не как быстро исчезнуть, чтобы не встретиться с Корвином, а как удержать себя в руках и не снести эту хлипкую дверь. Желательно так, чтоб ею укрыло наглую стерву с ядовито-чарующим голосом.

— Ты ведь любил меня, я знаю. Я видела, как ты страдал ещё ребенком.

— Тебе показалось, родная. Ты всегда считала себя неотразимым центром вселенной.

— Ох, да ладно тебе, малыш…

Из горла Корвина донеслось глухое рычание.

— Ты всегда так забавно бесился, когда я тебя так называла. Ведь будь ты тогда старше, я досталась бы в жены тебе. Я, а не моя бесполезная сестрица.

Кррылатые, да сколько их, этих дурацких прринцесс тут?!

— Какое счастье, что я в те времена оказался слишком юн. Иначе мне в жены досталась бы змея, — мёдом в мои уши влился язвительный ответ Корвина. Немного горчило в нем чувство недоговоренности. Да и связи с ней он не отрицал…

Я прищурилась, прикусив губу, пытаясь понять, что меня злит больше всего, и… упустила момент. Ручка двери провернулась, я дернулась. От испуга показалось, что я рассыпалась по полу коридора, но через миг я оказалась перед шагнувшим из двери и словно на каменную стену напоровшимся, замершим надо мной Корвином. Грудь его глубоко вздымалась.

Задрав подбородок и отразившись в янтаре его глаз, я ощутила как от солнечного сплетения в живот и ниже, в ноги, ушла ледяная волна. Поймала ртом воздух, янтарь напротив плавно превратился в черное золото…

А потом…

Уйти…

Я должна была уйти, прежде чем увижу.

Прежде чем…

Вдохну…

Но я не ушла. И он надо мной. А за спиной чудовищно красивый и нежный цветок, отвергнутый им. И где-то есть ещё один, из-за которого он… готов меня… отпустить.

Какая-то сумасшедшая сила затопила сначала мою грудь, затем поднялась выше, шумом прибоя в ушах разлилась в голове, на миг я словно стала вся целиком ежом, чувствуя, как поднимаются дыбом волоски и волосы, заостряется грудь, как сводит ноги, напрягается живот.

— Ненавиж-жу! — прошептала на выдохе, мечтая забыть, не быть больше той, что стоит на пути. Или я мечтала о другом?

— Р-разоррву, — прорычала практически в его губы, — сотру в поррошок…

Любую, кто встанет на моём пути.

Глаза напротив менялись, чёрное золото то таяло, утопая в отблесках янтаря, то снова заливало его, и от этого дышать становилось сложнее.

И я совсем забыла, что мне вовсе нельзя дышать им…

Да и поздно.

Я ведь давно дышу им…

С первой встречи там, на балу, где он пренебрег мной, с той второй, когда он обещал согреть мной свою постель…

С третьей, когда я даже не видела его, плотно закрыв глаза после первого транса, но кровь бежала по венам, заглушая здравый смысл, и лишь инстинкт самосохранения жертвы заставлял меня затаиться, не выдавать себя, не дышать… слишком глубоко.

Но я давно дышала им.

Во всех снах-трансах, которые я иногда пыталась выдать за фантазию, игру воспаленного меткой разума. Заставляла себя забыть…

Во всех моментах, когда я случайно касалась губами запястья, когда шаловливый ветер приносил его запах — я — дышала! заррх меня раздери! я дышала!

Мне пришлось в этом признаться себе в этот миг, спустя который горячее тело дракона прижало меня к холодной стене, а трепетной лишней дракошки и след простыл — я окинула ревнивым взглядом коридор — и заурчала от удовольствия! Соперница бежала, поджав хвост, и так будет с каждой.

А Он — мой, исключительно, сладко до дрожи — мой!

Руки Корвина сжимали меня, как единственный смысл жизни, я же кусала его плечи и шею, я текла как весенняя кошка, терлась о него, вжимаясь, словно пыталась вплавиться, перелиться в него всей своей силой, всей кровью. Я обвивала руками и ногами его каменно напряженное тело. Обманчиво неподвижное тело.

Я-то знала — он горит так же как я.

Я хотела оплести его собой — будь у меня змеиный хвост, обвилась бы, обняла в тридцать три кольца, выпила бы его, всю его страсть досуха! Вдохнула бы его целиком!

Холодная стена рисковала растрескаться от моего жара, я же горела, принимая пламя его тела, я слышала, как бьется его сердце, я знала, что он, как и я, не слышит и не видит сейчас ничего вокруг. Он весь сосредоточен на мне, во мне. Его мир сейчас — я, а он — мой мир.

Он — мой!

Под моими ногтями затрещала ткань его рубашки, они впились его тело, пачкаясь в драконьей крови. Зубами я прикусила строгую линию его подбородка прямо над мощно бьющейся жилкой, с упоением ощущая солоновато-сладкий вкус…

…и тогда он не выдержал, по телу его прокатилась волна передающейся мне в резонансе дрожи, а руки двинулись вверх и вниз вдоль позвоночника, считая шершавыми пальцами позвонки, спугивая толпы мурашек в каждом миллиметре и взрывая снопы искр в моих закрытых глазах — медленно, так сладко медленно.

Так не выноси-и-имо медленно, что хочется кусаться!

— О-о-р-р, Зарррх! — прорычал мой дракон, и не было для меня ярче ощущения, слаще меда, желаннее музыки. Это ненавистное имя стало высшим признанием в любви, этим жарким рычанием он дарил мне себя и забирал свой приз — меня.

Полностью. Навеки.

Он снова что-то рычал, судорожно сжимая меня, вжимаясь в меня. Держать в руках его тело, быть в его руках — самое прравильное и желанное, что было в моей жизни.

Прросто идеально!

Но…

Тут из моего идеального мира вырвали с корнем его смысл. Вокруг осталась космически холодная пустота. В уши толчками вливалась тишина. С каждым ударом сердца. С удаляющимися шагами.

Из меня словно кости вынули…

— Корвин?!

В память ворвались его последние слова:

"Я не имею пр-рава на это" и "пр-рости".

Задыхающиеся, срывающиеся, так идеально вибрировавшие в моём теле, словно признание в любви, они — оказались ядом.

— Ты должен её освободить!

Несмотря на ранний час, Правитель был собран и уже заседал в малом тронном зале, который по сути был рабочим кабинетом. Удобное кресло, замаскированное под позолоченный трон, резной рабочий стол, заставленный стопками бумаг, к нему примыкал большой круглый с большой клумбой незабудок посредине. Символ нашего рода, символ возможного возвращения. Символ жизни прошлым. Символ закостенелой драконьей глупости.

— Ты должен нас освободить, — повторил я, не опуская взгляда под давящей грозой в глазах отца.

— Хорошо, — неожиданно согласился Асандр Дальсаррх, снова уткнувшись в бумаги, я даже воздухом поперхнулся, готовый возражать и сбитый с толку.

Впрочем, я сразу заподозрил подвох и оказался прав. Нудным тоном он пробубнил себе под нос:

— Отлично. Соверги будут довольны такому вливанию.

Стоявший тенью за спиной отца Соверг, старший брат моего друга, сверкнул глазами. Да-а, этот будет доволен.

— Орс согласен, — прошелестел он, и меня захлестнуло такой яростью, что я еле удержал себя в руках.

— Ты не понял, — этой яростью я уплотнил голос, так что мог бы порезать им того, кто неосторожно подвернется под звуковую волну. — Освободить — это значит полностью вернуть свободу. Никаких вливаний, дарений, манипуляций с памятью и сознанием.

— Вернуть? Зачем ей свобода? Что она с ней делать будет? — отец снова посмотрел на меня. С насмешкой, подобной удару в зубы. — Как только она окажется "свободна", как ты выразился, за ней придет Мунтассар.

— Не придет! Он изгнан.

— Твой энтрибан снят, мой мальчик. Ульмаррис слишком расстроилась из-за брата, да и Салемир в последней беседе сетовал, что старшая жена переживает.

Я сжал кулаки, почти не чувствуя, как ногти прорезают ладони.

— Впрочем, к нашей девочке приближаться запретил, не бойся. Но как только… ты же понимаешь. И он всего лишь первый. Она привлекла слишком много внимания. У Мунтасарра, как и у тебя, мно-ого конкур-рентов.

Я заскрипел зубами. Да это правда. Помимо свободы, ей нужна будет охрана. Её придется прятать, прежде чем…

Но и так, как сейчас, я не могу. Это, что бы они там ни говорили, насилие. И мне порой кажется, что именно из-за него у нас такие проблемы.

Но мне это неинтересно, меня не волнуют попытки драконов обернуться или вернуться в свой мир, который может и сам уже погиб в какой-нибудь сваре. Драконы вовсе не были мирной безобидной расой, ни в том мире, ни в этом.

Набрав воздуха в грудь, я быстро-быстро, пока не перебили, объяснил ему, в чем он неправ, в чем неправы все они.

— Важна свобода воли и ума. Возможно, оставив свои попытки вернуться, мы, наконец, сможем начать новую жизнь. Я же хочу начать её, освободив нас от влияния метки. Но не валяться при этом трупом, не видя даже…

— Нет! — перебил меня мой деспот-родитель. — Я не намерен так рисковать. Смирись! Максимум три года, совсем небольшой срок по меркам нашей жизни. Потом ты вполне вернешь светлую голову на плечи, и займешься своими глупостями. А у нас появится надежда.

Он указал мне на дверь. Спорить не было смысла. Он и в самом деле способен отдать её Орсу, чей легкий интерес к ней я видел и раньше. Метка разожжет его в свой лживый огонь страсти ради призрачной надежды драконов.

Идиоты.

— Когда-то ты ещё будешь меня благодарить, мой мальчик, — прилетело в спину. Если не слышать смысла — прозвучало как удар.

Что ж. Надеюсь, до вечера она продержится, а я успею всё организовать. Где там этот мальчишка?

Как раз вчера, он получил из моего источника информацию по способу снятия метки. А что если?

Да какое там если?! Без сомнения он успел рассказать ей. Все эти "ненавижу, разорву"…

Она сопротивляется, как может. Она сильнее настоящих драконов, хоть хрупкая на вид девчонка. Но решилась на этот шаг ради свободы.

В груди заклокотало…

На миг захотелось поддаться, смириться… и ничего не менять.

Я слишком… надышался.