Глава 6. Ночные взлеты и пролеты

Не знаю, сколько бы мы проболтали ещё, если бы у мисс Зерби не закончилось терпение. И бумага для романа.

Женщина вышла на порог и, потрясая фонариком, потребовала расходиться. С фонариком она хорошо придумала. Мы так увлеклись беседой, что вполне могли и не услышать старческий голос за барьером сферы тишины. Может, даже и не услышали, и фонарь оказался последней мерой призыва нас к порядку.

Лучась недовольством, квартиро-хозяйка отправила меня в комнату, расположенную по соседству с её, и потребовала "замереть до утра", ибо дословно "распоясалась и спать не даю, профурсетка".

Я удержала стремящееся с языка: "Завидуете?" — и молча скользнула в открытую дверь. Никаких танцев с бубнами я не планировала, слишком устала. Стоило переступить порог, как тяжелые ресницы упали на щёки, а рот начал рваться от зевков. Я упала на постель, мечтая забыться до утра.

Но, как говорится, где мечты и где реальность.

При падении головы на подушу, мысли в ней всколыхнулись и завертелись шумным кусачим роем.

Особенно кусалась одна, самая гадкая.

Прежде чем нас разогнал Цербер, я ещё успела выяснить у Реми, в чем именно я прокололась насчет нелюбви к драконам.

— Ты резко изменилась, Касс. Сколько я тебя помню — из толпы старалась не выделяться, а тут… — глаза парня жадно сверкнули, отразив свет фонаря, не дружески так сверкнули, и я в который раз за вечер смутилась, внутренне улыбаясь до ушей.

Неимоверно приятно — когда тебя любят. Жаль мне нельзя. Или всё-таки хорошо. Мы от любви глупеем.

Реми продолжил:

— Потом ты о Красном океане заговорила. Мечта, конечно, романтическая, но не для девушки, согласись, туда не всякий мужчина сунется.

— Ну, да, пожалуй. Но я ведь необычная девушка.

— Это точно. Я тоже так подумал и почти успокоился. Но, — Реми поджал губы, — когда в Сосну явился этот драконь в пальто и ты — прикинулась статуей. А он…

В этом месте мне снова расхотелось дышать, даже в ушах зазвенело. Заррхов драконис!

— Он смотрел. Смотрел только на тебя.

— Умереть и не встать, — буркнула я, заставляя себя вдохнуть вечернего воздуха. — И как? Брезгливо?

— Ну как тебе сказать. Смотрел он так, слово ты его.

— Пр-фр! — глоток воздуха встал поперек горла. — В с-смысле?

— Словно ты ему принадлежишь.

Я чуть на заборчик не свалилась — Реми придержал за запястье. Метка снова зачесалась, и я высвободилась, потирая руку и собираясь с мыслями.

— Перед такими разговорами вообще присаживаться надо, — проворчала я. — Ты… ты уверен?

— Нет, конечно. С драконами вообще ни в чём нельзя быть уверенным. Уж насколько мой отец собаку съел на торговле с ними, и то говорит, что разобраться в драконьих мотивах получается через раз. Подозреваю, если бы он тебя ненавидел — смотрел бы так же…

— Хм, уже лучше. Но все равно. Лучше бы брезгливость. А то или ненавидит или любит. Час от часу не легче.

— А о любви я ничего не говорил, Касс, — серьезно возразил друг. — Он смотрел как на собственность, и кажется размышлял, не забрать ли тебя из таверны.

Гхм. И запереть в каком-нибудь подвале, — подумала я, нервно комкая лист мальвы, просунувший ветку сквозь прутья забора.

Вот так.

Или считает своей, или ненавидит.

Впрочем, а что мешает ему совмещать?

И чем это чревато для меня? — вот в чём главный вопрос.

Ничем хорошим — спору нет. И держаться от Корвина подальше нужно точно. И совет Реми не думать о драконах вообще — тоже хорош, хотя и трудновыполним в условиях, когда беглый женишок так и путается под ногами.

Зачем ему это вообще?

Я снова вспомнила брезгливо искривленные губы моего ходячего кошмара. Может и правда случайность. А Реми ошибся с этим "своей считает". Сам же говорит, что заррх сломит ногу в драконьих мотивах.

Зато, ура-ура, я отметила, что у меня при мысли о губах Корвина не возникло лишних реакций, этих плодов уязвленного женского эго. Ни тебе сбитого дыхания, ни дурацкого желания потрогать его губы, ни запустить руки в волосы. Прелесть! Значит я в норме!

Хотя запускать руки в волосы мне и раньше не хотелось. И тонуть в янтаре глаз.

Слышать голос.

Эти будоражащие вибрации, это: "стар-райся, и возможно согр-реешь"…

…Мне, мерзнущей на холодной простыне, это вдруг показалось неким неведомым, абсолютно, немыслимо запретным и таким сладким удовольствием — что я вытянулась до дрожи во всех мышцах, а потом свернулась клубком, плотнее сжимая колени и бедра, и резко согреваясь от скользящих прикосновений ткани к телу. Словно это и не ткань вовсе.

А горячие руки.

Я зажмурилась, с трудом осознавая, что со мной творится, но маленькая разумная часть меня была забита в дальний уголок невыносимым желанием заглянуть в янтарные глаза, утонуть в их огне, вспыхнуть и рассыпаться искрами по подушке.

И восстать из пепла.

И снова полыхать…

Сквозь грохот сердца едва удалось разобрать стук в стену. И брань Цербера.

Я всё-таки разбудила квартиро-хозяйку. Непристойными стонами.

Судя по тому, что удалось разобрать сквозь шум крови в ушах, добропорядочная женщина обещала нагрянуть ко мне и выгнать моего любовника вон! Впрочем, дальше угроз дело не шло, и лишь Крылатым ведомо, что её остановило. Может, испугалась, что упомянутый "любовник" сам её выставит.

Но мне было всё равно, что думает и что сделает моя надзирательница.

Я валялась на скомканных простынях, со скатавшейся до груди ночной рубашкой, горячая и опустошенная. По всему телу катились капельки пота, в мышцах разливалась ватная слабость.

Больше всего убивало, что не в синих глазах Реми я стремилась утонуть, а в Корвиновом янтаре.

Тьфу! Как муха право слово.

Ну почему всякая гадость притягивает сильнее милого и доброго?

Мне не хватало воздуха, и я, поднявшись, на дрожащих ногах подошла к окну. Бесшумно открыть его не получилось, и на противовзломный скрип рамы дверь в комнату, наконец, распахнулась, в неё пылая очами влетел мой верный Цербер:

— Где он?! Я тебя спрашиваю, где он!

Я, морщась от шума, кивнула на раскрытое окно и присела на подоконник.

— Я всё твоему дяде расскажу! Он тебя под замок посадит!

— Рассказывайте, — разрешила я и потянулась слухом к далекой загородной птичке. У неё было хорошо и тихо, а сама она издавала мелодичные трели, в отличие от квартирохозяйки.

Может, кстати, это и выход, — мысль всё же зацепилась за её слова. Порченый товар драконам не годится. Главный элемент "трепетного цветочка" — невинность. Интересно, Реми поможет мне с нею расстаться? И как моё проклятие, если оно есть на это отреагирует?

Кажется, негативно — запястье уже начало чесаться.

Забравшись на подоконник с ногами, я уставилась на первую луну. Морфей поднялся уже высоко, скоро на его след встанет вторая луна, Аврора. Она настигает первый спутник Земли. Медленно, но неумолимо, пять сантиметров за год. Говорят, когда Морфей и Аврора встретятся, Земле придет крышка.

— Интересно, а кому придет крышка при моей встрече с драконом?

Фоновый шум так резко утих, что я вернулась в реальность, посмотрела на нервно блестящие глаза Цербера. Поняла, что мой риторический вопрос прозвучал для неё угрозой. Похоже, она решила, что у меня тут дракон был.

Я истерически расхохоталась, а квартирохозяйка, рявкнув: — "Вот дура малолетняя!" — покинула мою комнату, грохнула дверью и вскоре захрустела постелью за стенкой. Причем хрустела так, словно не легла на кровать, а действительно её ела.

Я осталась сидеть на окне, тихонечко мечтая сдохнуть. Под закрытыми веками то и дело вспыхивали жёлтые круги, пока я все-таки не задремала.

Проснулась. Шея ныла от неудобной позы. Над соседской крышей показалась Аврора. Вечно бегущая за Морфеем. Я что, теперь буду, как она, бегать за Корвином?

Держите меня Крылатые, если это так.

Нужно срочно что-то с этим делать. Нужно избавляться от этой мании, пока я ещё способна думать головой. И бежать на Архипелаг. Реми обещал помочь.

Вот лучше о Реми подумать, да.

Хороший и замечательный. Красивый. Всегда неунывающий. Всегда рядом со мной.

Вспомнила, как мы играли в мяч, бегали на рыбалку, ловили пауков на воск… сотни безобидных и не очень проделок. Но стоило представить себе поцелуй с Реми, и видение таяло, казалось странным, неуместным, глупым.

Я слишком привыкла к другу Реми, и не видела в нём Реми-мужчину, которого хочется обнимать целовать. Видеть обнаженным.

О! Вспомнила! Мои детские грезы!

Объятия в сумраке, горячий шепот в ухо до мурашек и голая красивая спина под моими руками.

Картинка встала перед глазами, а в груди начал теплиться огонек той старой детской любви…

И тут же умер, выжженный болью в левом запястье.

Я дёрнулась, пошатнулась на узком подоконнике и полетела вниз, не зная, что хуже: жить с этой вечной болью, или свернуть себе шею, вывалившись из окна.

Решить не успела, удар о землю и милосердная тьма настали раньше.