Глава 23
Драконяша
— Боже… — меня зациклило на этом слове, однозначно. Никаких других даже в голове не пробегает, пока он… Пока он меня трахает. Грубое, плохое слово, но другого для обозначения его конкретного действия просто нет. — Боже, боже…
Надо бы сменить плстинку, но не получается.
“Боже” никуда исчезать не собирается.
Как появилось в самом начале, когда он закинул меня в дом, словно котенка за шкирку, не позволив больше ни одному гнусному слову коснуться ушей, так и осталось.
Билось в голове набатом, когда я суетливо бегала вперед и назад по гостиной, тревожно вслушиваясь в происходящее во дворе.
Скулило, когда раздались выстрелы…
Шептало, когда наступила тишина. Гробовая. Мертвенная.
Кипело, когда нашла в себе смелость выглянуть в окно и оценить всю картину происходящего.
Гремело, когда неистово стучала в двери, обезумев, пытаясь вырваться из клетки, словно птица на волю.
Замерло, когда… Когда увидела его, с бешеными, дурными глазами, всего испачканного, перемазанного кровью… Мне тогда показалось, что его. Его кровью.
И стало больно. И безумно. И я кинулась, приговаривая свое “боже, боже, боже”… По крайней мере, оно у меня в голове стучало все то время, пока ощупывала, осматривала, пыталась найти, где больно, где ранен, пока ругала его, обзывала дураком, ненормальным, еще как-то обзывала…
И взвизгнуло в недоумении, когда… поцеловал.
Опять! Опять поцеловал! И в этот раз горячее, чем в прошлый! И еще грубее! И стиснул так сильно! Так больно!
А я… Я даже не поняла, что происходит. Вернее, поняла, конечно, не совсем же ненормальная, но почему-то подумала, что это опять у него такая реакция на стресс… Ну, как в прошлый раз.
И сейчас все прекратится.
Стоило решить для себя это, как сразу поменялся градус. Когда он целовал меня раньше, толком не удалось прочувствовать все до конца.
И вот теперь… Мне захотелось это сделать. Он же все равно в итоге придет в себя и успокоится… И отпустит. Так почему бы не воспользоваться ситуацией?
Воспользовалась…
Честно говоря, я думала, что, после Аргентины и, особенно, после твари Рассохина, я от прикосновений мужчин буду только потом ужаса покрываться… Но Антон Буров полностью опроверг эту теорию.
В первый раз, не скрою, был легкий обморок даже от неожиданности, но никаких непрятных эмоций я не испытала.
А вот сейчас… Сейчас вообще все по-другому было.
Его губы, такие жесткие, такие напористые, почему-то не приносили боли, его руки не терзали страхом и неминуемым продолжением… Нет. Он целовал так, как, наверное, все делал в этой жизни: словно через минуту конец света, и ничего, вообще ничего больше не будет.
Он и меня этим заразил.
А как иначе можно оправдать то, что я ответила?
И умирала от дикого, ни с чем не сравнимого удовольствия, и с готовностью прогибалась так, как требовали его руки, как настаивали его губы.
Голова улетала в сладком, безумном дурмане, жесткий мужчина, прижавший меня в холодной стене казался единственным важным ориентиром в этой жизни, и останавливаться не хотелось.
И думать о том, что сейчас он опомнится и прекратит, тоже не хотелось.
Я и не думала. И потом, только “боже, боже, боже”…
А потом…
Потом он оторвался от меня, но только для того, чтоб, горячо глядя мне в глаза, яростно рвануть сначала мое нижнее белье, а затем — молнию на брюках…
И именно в этот момент я начала понимать, что он, наверно, хочет продолжения… Однозначного…
Но…
Как же так? Как же… Боже… Боже, боже, боже…
— Нет, тут только я, Дракош, — серьезно сказал он, — меня зови.
И в следующее мгновение я поняла, что ощущает бабочка, которую резко насаживают на иголку.
Еще живую, трепещущую…
Он был… Большой. Или я внутри вся сжалась от страха и неожиданности? Не знаю, но я его чувствовала внутри себя очень остро, болезненно даже… Горячо до обморока.
Я все смотрела на него, не веря в происходящее. Не веря, что он сейчас меня… вот так… просто… Что прямо после ужасных событий во дворе… После гадких слов сволочи Рассохина… Что прямо у стены в предбаннике… Как так… можно… ох… боже-боже-боже…
Он рычит, и смотрит, так смотрит… Нельзя так смотреть, я же умру сейчас…
Я хочу ему это сказать, хочу хоть что-то сказать, кроме пресловутого “боже”, но он не позволяет.
Затыкает мне опять рот грубым поцелуем и жестко двигает бедрами…
И после этого даже “боже” невозможно сформулировать в голове…
Все, что происходит дальше, подергивается флером красноты, безумия, сладчайшего дурмана, в котором я плыву… И не выплываю.
Тону, без мыслей, только ощущения остаются.
Телесное, самое низменное. И самое правильное в этот момент.
Он не спрашивает, не щадит, не останавливается, бешено вколачивая меня в прохладную, чуть шершавую стену. Его руки невероятно сильные, так легко держат меня на весу, даже подбрасывают чуть-чуть, ощущаю себя, словно на американских горках, когда невозможно найти опору. И не нужна она. Все равно не поможет никак…
Я не могу понять, сколько это все длится, сколько он уже делает это все со мной, и не могу понять, в какой момент все внутри становится каменным, словно в ожидании чего-то… чего-то… Я не знаю, чего, я не испытывала такого никогда! Меня никогда так не брали, грубо, жестоко, жадно насыщаясь, не останавливаясь ни на мгновение…
Когда напряжение внутри разрывается на части словно вулкан, раня острыми осколками и заливая все внутренности горячей лавой, я кричу. Вернее, пытаюсь кричать, но не получается, потому что жесткая ладонь перекрывает доступ воздуха. И не дает прорваться ни одному звуку. И эта вынужденная немота еще больше сводит с ума, меня трясет от удовольствия, котрое приносят острые осколки внутри и жесткие, болезненные удары его тела.
Уже в тумане кайфа, в тумане, в который превратилось мое тело, ощущаю, как он дико стискивает меня, не отрывая своего жуткого взгляда от моего лица, и кончает. Жадно ловлю каждую эмоцию красивых, обычно таких надменных, презрительных глаз.
Сейчас они жгут. Все внутри выжигают.
Когда Антон аккуратно ставит меня на пол, все еще не отпуская, стискивая, вжимаясь, и тяжело выдыхает в шею, я ощущаю мгновенное опустошение. Руки, до этого судорожно стискивающие его футболку на плечах, бессильно опадают вниз.
Колени подгибаются, да так неожиданно, что, еще чуть-чуть — и рухнула бы.
Но Антон ловит, придерживает, смотрит в глаза опять, уже более осмысленным взглядом:
— Эй, ты чего?
Я открываю рот, чтоб хоть что-то сказать… И не могу. Ни слова не вырывается, только жалкий, жалобный стон, которого сама даже пугаюсь.
— Ч-ш-ш-ш… — Он спокойно вытирает с моих щек слезы… Я плакала? Боже… Как глупо… — Тихо, тихо, Дракош… Ну, ты чего? Больно было?
Его пальцы скользят со щек к шее, как раз к тому месту, куда совсем недавно так удобно и определяюще легла его ладонь.
Антон легко гладит тут же покрывшуюся мурашками кожу, а глаза его опять темнеют.
Клянусь, он не жалеет о том, что произошло! Вообще не жалеет! Но как же так? Он же…
— Дракош… Идти можешь? — спрашивает он, и эта забота странным образом гармонирует с тем, что он делал со мной минуту назад.
Киваю, решив пока не искушать судьбу и не пытаться говорить. Мало ли, вдруг все слова опять в “боже-боже-боже” трансформируются?
— Ну вот и хорошо… Давай в кровать?
При этих словах вздрагиваю, Антон, осознав двусмысленность своего предложения, усмехается…
Похоже, это не двусмысленность… Похоже, у него один, конкретный смысл… Тот самый… Мне сложно понять, хочу я этого, или боюсь…
И в этот момент мы слышим сирены.
— Суки… — Антон кривится, разворачиваясь к двери, — вовремя, как всегда… Дракош, давай наверх, лады? И сиди там, чтоб внизу я твоей жопки не видел, поняла? Только если позову. Поняла?
Он чуть встряхивает меня, пытаясь добиться осмысленности во взгляде, я честно пытаюсь что-то изобразить, более-менее удовлетворяющее его, и, похоже, удается, потому что Антон тянется ко мне, быстро и жарко целует и подталкивает к лестнице наверх.
И я поднимаюсь. В полном, полнейшем просто, шоке и раздрае от произошедшего.
Открываю дверь своей комнаты, где на меня тут же бросается с раздраженным ворчанием Жорик, ругаясь, что оставила его одного, заперла, лишив возможности защитить.
Я подхватываю псинку на руки, сажусь на кровать, мимолетно поморщившись от не особо приятных ощущений в промежности.
Смотрю на своего защитника и шепчу:
— Ты представляешь, Жорик, что случилось? Ох, лучше тебе этого не представлять… Я сама с трудом… представляю…