Глава 25

— Но…

Вот неугомонная девка! Надо ей рот закрыть все же.

Я отрываюсь от стратегической задачи задирания на Драконяше подола широкого платья, в котором она выглядит, словно конфета, распакованная наполовину.

Ух, сожру сейчас! Всю! Вообще ведь не наелся, только прикусил!

Иванцов, гад, когда не надо, шустрый. Он бы так на потенциальные висяки прилетал, как ко мне во двор на огнестрел. Понятное дело, ему тут даже и трудиться не требуется, я же все уже решил! Всех подозреваемых, которые превратились в фигурантов, собрал и ровно во дворе сложил. Бери и пользуйся…

Вот и торопился, шустряк наш.

А я из-за него только разочек Драконяшу трахнуть успел, да и то, на ходу, можно сказать… На лету.

Отмечаю, что мозги мои сейчас работают исключительно в одном, тоннельном, я бы сказал, направлении. И решают только одну задачу: как добраться до сладкого. Опять. Теперь уже основательно и надолго.

Мнение самого сладкого меня сейчас вообще не колышет. Тем более, что я это мнение уже оценил и прочувствовал. Когда она меня внутри сжимала во время оргазма.

Понравилось ей, значит. Очень понравилось. Глазки до сих пор в шоке и тумане.

А значит что?

А значит, требуется двигаться в том же направлении!

И желание самой Драконяши попытаться врубить мозг сейчас как-то не в тему.

Потому я скольжу вверх по изгибающемуся, тонкому, одуряюще пахнущему телу, и вместе со мной скользят мои руки, задирая платье выше и выше.

Распаковывая конфету.

Полупрозрачная ткань, которая на этом гребанном коконе сверху прицеплена и походит на легкие стрекозиные крылья, ложится на лицо Драконяши, словно вуаль. И я замираю, вглядываясь в широко распахнутые глаза и тревожно раскрытые губы.

Она тяжело дышит, сжимает пальчиками края платья возле головы, словно последний оплот добродетели, а я…

А похер, потом сниму!

Жадно прижимаюсь к раскрытым губам прямо сквозь нежную прозрачную ткань, и ощущаю себя так, словно невинную невесту беру в первую брачную ночь. Или спящую царевну, укрытую фатой. Она стонет, пытается отвечать, дышит со мной в унисон, тряпка между нами сминается, я зверею, дергаю ее вниз, несмотря на слабое сопротивление судорожно сжатых пальчиков…

— Я-а-а… — урывает момент Драконяша, опять пытясь думать.

И в следующее мгновение сладко и обреченно стонет мне в рот. Я не собираюсь ее больше слушать. Хватит уже, хватит, бля!

И без того весь мозг выела мне, по чайной ложке вытащила.

Целую, долго и жадно, вылизываю ее, упиваясь вкусом и с каким-то непонятным, диким восторгом ощущая, что она — еще круче, чем в помнил в прошлый раз. Что она — еще слаще! Еще острее! Это же… Это же сколько кайфа будет…

Понимание, что мы в самом начале, что впереди вагон всего интересного, такого, о чем я, может, даже и не представлял в своих ежедневных дрочильных мечтаниях, будоражит кровь предвкушением кайфа. А оно, как известно, иногда гораздо круче самого кайфа.

Тонкие ножки, судорожно сжатые вокруг моих бедер, рывок, не отрывая взгляда от ее безумных удивленно распахнутых глаз… Тихий, сладкий-сладкий стон и невольное движение навстречу.

И я умираю. Просто умираю от удовольствия.

Он горячей, жадной потребности испробовать ее до конца, долго, долго, долго, словно деликатес, который тянешь изо всех сил, чтоб насладиться по полной.

— Ах… — она не выдерживает моего дикого взгляда, отворачивается, жалобно сомкнув пухлые губки, и я тут же использую предоставленную мне возможность: жарко впиваюсь в покорно подставленную шею, кусаю мочку уха и дышу, дышу, дышу ее возбуждающим запахом, таким невинным и таким порочным одновременно.

Выхожу и врезаюсь опять во влажную глубину, выбивая еще одно тихое “ах”. И еще. И еще. И каждый раз — невероятно это звучит для меня, заводяще до безумия.

— Дракош… Малышка… — я настолько схожу с ума, что даже нежничать начинаю, целую ее, облизываю везде, где достаю, упиваясь вкусом кожи, и двигаюсь, неторопливо, но сильно, с оттяжкой. Очень уж это ее ”ах” на каждый толчок заводит. И бормочу что-то невразумительное, но сто процентов восхищенное.

Валя только извивается подо мной, двигаясь навстречу, несильно, но вполне определенно и понятно даже мне, тупарю бесчувственному: ей нравится то, что происходит. Нравится то, что я с ней делаю.

Осознание наполняет меня диким, каким-то атавистическим ликованием, и тянет ускориться.

Я не сопротивляюсь этому желанию.

Сжимаю ее крепче, протискивая руку за голову, утыкаюсь носом в сладко пахнущий висок и двигаюсь все жестче и грубее, уже не сдерживая внутреннего зверя. И без того долго сдерживал!

Задолбался!

Валя слабо отвечает, скользит по моей мокрой спине ладошками, несмело лаская, словно боясь, что опять накричу, что-то плохое сделаю.

И мне ее робкие попытки прикосновений дико по кайфу. Мне хочется, чтоб она ластилась ко мне, словно кошечка. Она и есть сейчас мягкая и сладкая кошечка для меня, нежная и податливая.

И вся моя. Полностью моя.

Хочу видеть ее лицо, отстраняюсь, сажусь на колени и жестко натягиваю ее на себя. Смотрю то в ее широко распахнутые глаза, то на свой член, безостановочно скользящий вперед и назад в нее.

Валя беспомощно раскидывает руки, стремясь ухватить покрывало, смотрит на меня так жалобно и невинно, словно она — жертва сейчас, а не полноправная участница событий.

И мне это выражение ее лица тоже по кайфу!

Меня еще больше торкает!

Выхожу, рывком переворачиваю на живот, Валя вскрикивает пораженно, но я уже наваливаюсь сверху, прижимаю руку к животику, раскрывая для себя, толкаюсь внутрь и одновременно жарко целую плечи, едва сдерживаясь, чтоб зубы в шею не вонзить.

Нам жарко, скользко, офигенно!

Я полностью прижимаю ее к кровати, не позволяя ни двинуться, ни вздохнуть лишний раз.

И мне нравится ее беспомощность, ее слабость!

Это мне нужно! Так не хватало! Так хотелось!

Жажда полностью ее подчинить, показать, чья она теперь, туманит мозг, и я уже не соображаю, где я, а где тупой доисторический мудак, который трахает свою, добытую в бою, самку.

Ускоряюсь, ощущая ответный трепет ее тела.

— Кончишь, малыш? Да? Да?

— Да, да-да-да… Боже-боже-боже-е-е-е… — частит Дракоша, сокращаясь и выгибаясь подо мной.

И меня в тот же момент бросает за грань.

Сжимаю зубы на ее шее, двигаясь все сильнее и жаднее, насыщаясь чисто по-звериному. И кончаю так же, словно животное, помечая свою самку везде.

Чтоб мной пахла!

Только мной!

И минут пять после этого не могу прийти в себя, дышу тяжело, лениво и медленно вылизывая место укуса…

Охрененно…

Дракоша тоже затихает, словно мышка. Только сердце ее стучит мелко и часто.

Наконец, я привстаю, откатываюсь на бок, позволяя порядком помятой девочке выползти из-под меня.

Мне хорошо. Настолько, что шевелиться сил нет. И желания.

— Что-то… Что-то… Жорика не слышно… — шепчет Драконяша, садясь на кровати и смущенно пытясь поправить измятое мною платье.

Нереально гоярчо выглядит. Словно жертва насилия… Ка-а-айф. И чего это я думал, что сил нет? Все есть! Такая девочка в кровати…

Еще хочу.

Выбрасываю руку и ловлю ее за подол платья. Тяну к себе.

Драконяша не понимает сначала, что такое, упирается. В глазах шок и неверие. Губки складываются в удивленное “О”:

— Еще?… Но…

Подминаю ее под себя, смотрю в бесконечно удивленные глаза. Протеста нет. Только недоверчивое изумление.

— Платье снимешь, малыш? Давай.

— Но… Мы же только что… И надо проверить, как там Жорик…

— Похер на Жорика, надеюсь, разорвало его там от напряга.

— Но…

— Снимай платье, Дракош. Снимай.