ГЛАВА 15

По дороге обратно в Палашкино, у меня ещё случился разговор с бабушкой. Думаю, Аля позвонила ей и пересказала суть нашей не столь приятной беседы. Бабушка меня не ругала, по крайней мере, судя по её речам и интонациям, я поняла, что портить со мной отношения Зоя не хочет. Поэтому я тоже старалась сдерживать своё негодование, которого после встречи с сестрой во мне было хоть отбавляй. Но всё равно Зоя была крайне недовольна моими поступками.

– Я же тебя просила, Настя, – говорила она. – Я же тебя предупреждала, что будет сложно. Но нужно думать о репутации семьи.

– Зоя, Альбина собралась давать интервью на всю страну в студии Стаса Грушева, – попыталась я донести до неё всю суть возможной катастрофы. – Ты не хочешь напомнить о репутации семьи ей?

– Альбина – очень импульсивная натура. А ты всегда поступаешь вдумчиво и прагматично. Только сейчас почему-то ведешь себя неправильно. Я надеялась, что ты сможешь удержать свою обиду.

– Обиду? – не поняла я. – Какую обиду? На кого?

– На нас всех, судя по всему. Ты встречалась с этой женщиной!..

Я прикрыла глаза, всеми силами старалась сдерживать возмущение, мысленно подбирала каждое слово.

– Я сделала то, что должна была сделать ты, – произнесла в конце концов. – Или Альбина. Понимаю, что Елене было бы слишком сложно, отец от всего отрекся, но поговорить с этой девушкой было нужно. Но её тут же записали во враги семьи. Я лишь пыталась исправить ситуацию! Выслушать её и попытаться договориться.

– Договорилась? Она идет в суд.

– А чего вы хотели? – не удержалась я от возмущённого восклицания. – Бабушка, это отец довел ситуацию до тупика! Он не подумал, он снова сбежал от проблем. Ты знала об этом ребенке? – В трубке повисла пауза, а я печально вздохнула. И проговорила: – Ты знала.

– Я слышала, – аккуратно поправила меня Зоя. – Слухами земля полнится, как ты знаешь. Но ко мне с этой проблемой никто не обращался.

– И тебе было не интересно? – не поверила я.

– Я не интересуюсь сплетнями, Настя.

– Ах, сплетнями… Так вот, теперь это не сплетня. А обвинить в случившемся собираются меня, как понимаю?

– У тебя просто детская обида, – повторила бабушка. – Из-за матери.

– Нет, – поправила я её, – не из-за матери. А из-за этого мальчика, который ни в чем не виноват. Как и я была не виновата.

– Но тебя приняли в семью, на что ты обижаешься?

– Наверное, на то, что детей в семью не принимают, бабушка, в зависимости от записей в их свидетельстве о рождении. Дети должны быть частью семьи, изначально, за них нужно нести ответственность. Раз уж у папы так получилось!.. – закончила я с ноткой разочарования.

На этом наш разговор с Зоей и закончился.

В Палашкино меня ожидал сюрприз в виде двух чужих автомобилей и незнакомых мужчин в гостиной. Все, включая Федотова, расположились в гостиной, что-то рьяно обсуждали, я так поняла, что тоже выстраивали стратегию выхода из щекотливого положения. Когда я вошла в комнату, все замолчали и на меня уставились. Ромка смотрел вопросительно, остальные пытливо. Никого из гостей я раньше не видела, знакома ни с кем не была, но мне, по всей видимости, представляться нужды не было. Да мне и не хотелось, если честно, даже знакомиться ни с кем из этих мужчин в дорогих костюмах и при шелковых галстуках не хотелось. Они явно сюда не отдыхать приехали, иначе не выглядели бы такими собранными и деловыми.

Федотов не мог не заметить моего взвинченного состояния, наверное, я выглядела откровенно недовольной. И он спросил:

– Что-то случилось?

Я окинула взглядом собравшихся мужчин, на чьё присутствие я совершенно не рассчитывала, в последнюю очередь мой взгляд снова вернулся к лицу Романа, и я поинтересовалась:

– Можно тебя на несколько минут?

Федотов тут же поднялся.

– Да, конечно.

Я развернулась на каблуках, из гостиной вышла и прямиком направилась к лестнице. Ромка догнал меня где-то посередине.

– Это мои юристы, – сказал он мне. – Решили устроить мозговой штурм.

– Замечательно, – пробормотала я.

– Настя, ты чем-то расстроена?

Я как раз дошла до двери спальни, открыла её, а когда Федотов шагнул в комнату следом за мной, повернулась к нему, сама приподнялась на цыпочки и поцеловала его. В первый момент он, конечно, опешил от неожиданности, но на поцелуй ответил. Правда, следом поднял голову, на меня посмотрел и спросил:

– Насть, ты чего?

Я решительно качнула головой. Принялась снимать с него свитер.

– Ничего. Я тебя хочу. Ты против?

Ромка моргнул в растерянности, затем обернулся на плотно прикрытую дверь, судя по всему, продолжал расставлять в своей голове всё по полочкам, но следом согласно кивнул.

Меня колотило, и мне была необходима разрядка. В голове всё крутился разговор с сестрой, голос бабушки, и меня накрывало понимание того, что в дальнейшем мне очень трудно будет сохранить с семьёй отца родственные отношения. Которые я так старательно выстраивала много лет. А всё рухнуло в один момент, когда оказалось, что все в этой семье только и делают, что врут друг другу. Включая меня, между прочим.

Ромка стянул с моих плеч блузку, залез рукой под подол юбки, и накрыл мой рот своими губами. Я выбрала секунду, чтобы сделать глубокий вдох, закрыла глаза и сделала несколько шагов назад, к кровати. Черт с ним, что там внизу сидит маленькая армия из юристов, подождут. Даю им десять минут, чтобы придумать решение проблемы и поразить этим придирчивого клиента.

Бряцанье пряжки ремня на джинсах Федотова было оглушительным и безумно провокационным. А следом мои трусики, полетевшие на пол, наше общее нетерпеливое дыхание, негромкие стоны и скрип матраса под нами. Я притягивала Ромку к себе, мы смотрели друг другу в глаза, и двигались в унисон. Я приподнималась, чтобы поцеловать его губы, закрывала, но тут же открывала глаза. Всё тело свело от напряжения, хотелось разрядки, яркой, дикой. И она была где-то рядом, я кусала нижнюю губу, цеплялась за его плечи, шею, прижималась лбом к его плечу, а Федотов горячо дышал и напирал на меня всё сильнее, агрессивнее, сжимал рукой мои волосы, тянул их назад, а когда я откидывала голову, целовал меня в шею или подбородок. А потом он задвигался ещё быстрее, закрыл мне рот поцелуем, таким крепким, что наши зубы царапнули друг друга, зато это заглушило общий стон, и мы оба наконец расслабились.

Я лежала с закрытыми глазами, переводя сбившееся дыхание и чувствуя, как тело пульсирует после оргазма, как удовольствие расползается по каждой клеточке. Ромка лег рядом, а я, когда смогла, повернула голову и взглянула на часы. Прошло четыре минуты. Что ж, гостей долгим отсутствием мы точно не смутим.

Федотов рядом со мной глухо хмыкнул.

– Круто.

– Ага, – лениво отозвалась я.

Он ещё разок удовлетворенно вздохнул, с кровати поднялся, подтянул штаны и снова загремел пряжкой ремня. А сам меня разглядывал.

– Насть, что случилось?

– Мы тоже такие испорченные, Ром? – задала я вопрос, который с утра крутился у меня в голове. – Мы же тоже врали, лицемерили, улыбались в глаза, а сами…

Федотов продолжал стоять у подножия кровати, уперев руки в бока и на меня смотрел. Брови сдвинул.

– Ты можешь толком объяснить?

Я аккуратно села, одернула подол юбки.

– Альбина хочет обсудить с тобой раздел имущества, – сообщила я ему. Голову подняла и взглянула Федотову в глаза. – И если ты не пойдёшь на её условия, то она пойдет в студию Стаса Грушева. И тогда её будет не остановить.

– Ах, вот в чем дело!.. – Ромка хищно усмехнулся. – И ты из-за этого расстроилась?

Я покачала головой.

– Нет. Я расстроилась из-за того, что всё так мерзко.

– Думаю, что тоже расстрою тебя, солнышко. Но мерзость ещё даже не начала выбираться наружу. Всё веселье ещё впереди.

Я с кровати поднялась, направилась в ванную комнату, взялась за ручку, но помедлила. На Федотова обернулась.

– А ты можешь сделать так, чтобы этого избежать?

Он смотрел на меня с печалью. По всей видимости, не знал, как мне пообещать сделать то, чего не сможет. Но всё-таки проговорил:

– Я попробую.

Не знаю, когда закончится ажиотаж и наслаждение случившимся в нашей семье скандалом, но каждый вечер на каком-нибудь канале обсуждали, смаковали подробности и выносили суждения по поводу наших обнародованных тайн. Надо сказать, что Петя не отсиживался в стороне, он ходил по всяческим передачам и ток-шоу, рассказывал о проведенном расследовании, делился новыми деталями и открывал новые тайны. Тайны были уже не такими впечатляющими и шокирующими, но разбирали их с самозабвением. В интернете тоже шли обсуждения личной жизни и Родиона, и Альбины, и моей, соответственно. Я не читала специально, Ромка отсоветовал, а вот Альбина, кажется, старалась отследить каждый негативный комментарий в свой адрес, и очень остро на них реагировала. А которые задевали её сильнее всего, пересылала зачем-то мне, видимо, по-прежнему считала меня виновницей всех своих бед. Особенно её выводило из себя, когда её ругали и обвиняли, а Федотова как бы оправдывали.

– Только не вздумай им отвечать, – просила я сестру тайком от Ромки, потому что он строго-настрого запретил мне общаться с его женой. Но как я могла не ответить сестре? Да и виновата я тоже была, и мой моральный облик разбирали и хаяли на каждом углу, вот только по моей карьере и дальнейшей жизни это не било так сильно. Я почти неделю из Палашкино не выезжала, и перезванивалась только с мамой. А Альбина, как я считала, делала себе только хуже тем, что пыталась притворяться невинно обвиненной, да ещё обманутой и брошенной женщиной. Посещала одно мероприятие за другим, заявив, что не станет больше ни от кого прятаться, и рассказывала всем подряд о своей незавидной роли брошенной жены. В общем, как могла, порочила Федотова. И меня заодно.

Я же всё это время пребывала будто в вакууме и эмоциональной прострации. Прятаться в деревне от проблем, не включать телевизор, не отвечать на звонки, было проще всего. Я говорила себе, что пережидаю, но чего именно жажду получить в итоге – так и не решила. Федотова? Так он, вроде как, рядом. Каждый день. Отмытую репутацию? Вряд ли это осуществимо. Нормализовать отношения с семьей отца? Не уверена, что этого хочу.

Так и не определившись, я проживала один день за другим, будто со стороны наблюдая за происходящим. А очнулась… очнулась я как раз в тот момент, с которого и начала свой рассказ. Под вспышками фотоаппаратов и под сыплющимися на меня беспрерывно вопросами журналистов.

– Я должен озвучить свою позицию, – сказал мне Ромка накануне. – Лично, чётко, чтобы никаких вопросов ни у кого не осталось. Мне надоело, что меня попрекают и тыкают в меня пальцем. Хватит меня обличать.

– И что, – осторожно поинтересовалась я, – твоя… пресс-служба согласна на это?

– Да. Никаких шоу, откровенных закулисных интервью, интриг. Это не в моих правилах. Я выйду к журналистам, скажу всё, как есть, возможно, отвечу на несколько вопросов.

Я кивнула, правда, без всякого энтузиазма, но разве я могу спорить с профессионалами.

– Хорошо, раз ты так решил.

– Ты будешь рядом, – сказал Федотов.

– Конечно, – тут же отозвалась я, и даже ободряюще Ромке улыбнулась. – Ты же знаешь, я рядом, я поддержу…

– Настя, ты будешь стоять рядом со мной.

Вот тут я, признаться, растерялась.

– Зачем?

Федотов развел руками, но как-то чувствовалось, что он озвучивает чужие замыслы и доводы, не свои.

– Потому что нам с тобой нечего скрывать. Потому что мы любим друг друга, и ни о какой бездумной интрижке речи не идет. Нужно донести всё это до людей. – Пока я переваривала информацию, Ромка подошел и положил тяжелые ладони мне на плечи. Заглянул в глаза. – Настюш, я понимаю, что всё это лишняя суета, но нужно это сделать. Сейчас у нас есть фора, кто первый успеет рассказать правду, тот и будет прав, понимаешь? – Мне хотелось качнуть головой и отказаться понимать, но Ромка смотрел мне прямо в глаза, с настойчивой уверенностью. И добавил: – Тебе нужно просто постоять рядом со мной.

И я сдалась. Я ему поверила, наверное, ещё потому, что понятия не имела, что меня на самом деле ждет. Я была больше, чем уверена, что нас встрется два-три журналиста, которых отберут от благонадежных изданий или телевизионных каналов, и Федотов им расскажет то, что ему посоветовали рассказать. А я посижу рядом с ним, поулыбаюсь, и на этом всё закончится.

Чего я точно не ожидала, так это заполненного людьми зала, бесконечных фотовспышек и выкрикиваемых нам в лицо вопросов, причем, вопросы эти, зачастую, были не слишком приятными, да и приличными. Я, в фирменном костюме, броского бирюзового цвета, доставленном к нам домой специально для этого выхода, тщательно отобранном стилистами, с волосами, собранными в вычурный комель на затылке, на высоких каблуках и с приклеенной к губам улыбкой, совершенно растерялась под натиском и жадностью журналистов. Федотов крепко держал меня за руку, прошел в центр импровизированной сцены, некоторого возвышения в дальнем углу зала, за нашими спинами, нам в затылки, будто натренированные бойцовские собаки, дышали юристы и пресс-агенты, следили за каждым нашим движением неотступными взглядами. Я в растерянности и некотором ужасе оглядывала лица людей вокруг меня, силилась удерживать на губах скромную улыбку, хотя, улыбаться мне совсем не хотелось. А в лицо мне выкрикивали вопрос за вопросом, и от каждого из них я покрывалась липким потом.

– Настя, расскажите о ваших отношениях с сестрой! Она вас ненавидит?

– Роман Юрьевич, каковы ваши планы, вы продолжите участвовать в предвыборной гонке?

– Анастасия, вы читали интервью вашего отца журналу «Исповедь»? Что вы об этом думаете?

– У вашего отца есть внебрачный сын или нет?

Улыбаться было всё труднее и труднее. Внутри меня поселялся мрак.

Федотов остановился рядом с установленным микрофоном, руки моей так и не выпустил. Держал крепко, мне даже больно немного было, но я не сопротивлялась. Просто потому, что понимала, как только он отпустит мою руку – я сбегу. Просто повернусь и убегу отсюда.

– Можно без выкриков в лицо, господа? – поинтересовался Федотов с оттенком высокомерия и показным равнодушием. – Давайте все будем культурными людьми. В конце концов, мы пришли сюда ради вас. Мы ответим на ваши вопросы, чуть позже. – Роман Юрьевич смерил окружающих его людей предупреждающим взглядом. – На вопросы, оглашенные в нормальном, рабочем формате. Давайте уважать друг друга.

В зале стало значительно тише, люди с камерами и планшетами приготовились записывать, но не думаю, что кто-то из них всерьёз проникся просьбой Федотова подбирать слова.

Я почувствовала, как Ромка снова сжал мою руку, и в следующий момент заговорил:

– Начнем с того, что в семье Кауто, к которой я имел отношение в течение нескольких лет, произошел серьезный скандал. Мне не хотелось бы обсуждать детали произошедшего. Просто потому, что эти самые детали затрагивают слишком многих людей, без присутствия которых обсуждать их невозможно. Законом, понимаете ли, запрещено разглашать подробности чужой личной жизни. Говорить я могу лишь за себя. Что и буду делать. Моя личная жизнь тоже стала достоянием общественности благодаря стараниям одного из ваших коллег. Обсуждать его профессионализм мне бы также не хотелось. Остается лишь надеяться, что далеко не все журналисты готовы пустить чужую жизнь под откос только ради признания, славы и денег. Но этот человек озвучил на всю страну то, что знали лишь единицы, только самые близкие люди к нашей семье. Например, то, что наш брак с Альбиной Кауто не удался, и, мало того, развалился едва ли не на самом основании. Я признаю, что мы с Альбиной пришли к обоюдному решению сохранить формальный брак до определенного момента, финансовый вопрос тут играл далеко не последнюю роль. И, наверное, самый пострадавший человек от нашего с Альбиной решения, это женщина, которая стоит в данный момент рядом со мной.

Я моргнула, когда спустя секунду поняла, что речь идет обо мне. Всё это время я чутко вслушивалась в ровную речь Федотова, в каждое слово, но смысл улавливала с трудом. Ромка говорил быстро, уверенно, а моё сознание было затуманено творящейся вокруг меня фантасмагорией. Я никогда не бывала в подобной ситуации, и, если уж говорить откровенно, никогда не думала, что окажусь. На меня никогда не налетали с жадностью журналисты, просто потому, что я их особо не интересовала, а мне нечего было им поведать. До сегодняшнего дня.

Сегодня я всем стала интересна.

– И просить прощения, – громогласно продолжил Федотов, – я должен, в первую очередь, перед ней. Что и собираюсь делать всю дальнейшую жизнь. – Он посмотрел на меня, но у меня, наверное, был настолько обалдевший вид, что Ромка поостерегся просить у меня какой-то ответной реакции.

– Это означает, что развод с Альбиной Кауто – вопрос решенный? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Однозначно, – твердо ответил Федотов.

– Вы женитесь на сестре жены?

Роман Юрьевич рядом со мной недовольно хмыкнул.

– По-моему, я уже объяснил. Мой брак с Альбиной Кауто долгие годы был формальностью. Поэтому и развод – лишь документальный процесс. Который, возможно, и займет некоторое время.

– Анастасия, вы получили официальное предложение? Когда свадьба?

Теперь все взгляды, лица и камеры были направлены на меня. Становилось понятно, что я всё-таки должна была что-то сказать. Хотя бы выдавить из себя пару слов.

– Об этом мы ещё не говорили, – произнесла я через силу.

– Мы обязательно всех оповестим, – громогласно заверил всех Федотов. И тут же с намеком добавил: – Но пригласим на торжество не всех. – С журналистами он всегда разговаривал твердо, сурово и громогласно. Будто всерьёз думал, что те, с высоты его роста и полета, его недопонимают. Только что-то строчат и щелкают затворами фотоаппаратов. Роман Юрьевич одарил всех хищным оскалом. – У Насти будет самая красивая свадьба.

Моя ладонь, накрепко перехваченная пальцами Федотова, вспотела. Мне очень хотелось руку освободить, но я не решалась сделать это на виду у всех.

– Роман Юрьевич, в связи со скандалом, что вы думаете о продолжении политической карьеры?

– Об этом я пока говорить не хочу. Я обдумываю варианты.

Я на Ромку посмотрела, а он смотрел на журналистов и, как говорится, вещал в народ.

– Я признаю свою вину в полной мере, и повторюсь, виноват я прежде всего перед своей любимой женщиной. Но я всегда ответственно относился к данным мной обязательствам, к какому бы роду деятельности они не относились. И я искренне считал и считаю, что могу справиться с возложенной на меня ответственностью. Из-за того, что я всегда слишком много усилий вкладывал в рабочий процесс, в благотворительность и общественную деятельность, которую без устали вел, из-за этого я порой забывал об интересах близких и любимых людей. Безусловно, я буду это исправлять, но, в то же время, отказываться от планов по работе с населением, по улучшению жизни в нашей стране, от проектов, которые уже увидели жизнь или готовы вот-вот воплотиться в жизнь, не хотелось бы. Об этом я буду думать в ближайшее время.

– Анастасия Родионовна, что вы можете сказать о происходящем в вашей семье? Как отнесся ваш отец к произошедшим переменам?

– Что он собирается делать, Настя? Он будет доказывать свою непричастность к отцовству ребенка Анны Загубовой?

– Извините, я не стану это комментировать.

– Вы общаетесь с сестрой, Настя?

Я тянула с ответом, наверное, это стало очень заметно со стороны, потому что перед журналистами поспешил выйти пиар-менеджер из команды Федотова, и объявил, что интервью закончено.

– Мы будем держать вас в курсе принятых нами дальнейших решений, – пообещал он. – Больше никаких вопросов, господа.

Мы с Федотовым направились к выходу. Мы шли, а я гадала, сколько времени прошло с того момента, как мы ступили в этот зал. Уверена, что всего несколько минут, а они мне показались вечностью. В голове гул голосов, щёки горят, и я никак не могу сделать глубокий вдох. Пытаюсь, пытаюсь, а никак.

Мы вышли, двери за нашими спинами захлопнулись, отгораживая нас от чужих глаз.

– Роман Юрьевич, всё замечательно, – затараторил какой-то незнакомый женский голос. Я на девушку посмотрела, потом обвела глазами остальных собравшихся, у всех безумно деловые, заинтересованные лица. А в глазах горит азарт, будто они за нашими спинами ставки делали. – Вы сказали всё, что нужно. Завтра мы ещё подтвердим ваши слова выпуском пресс-релиза, а дальше уже…

Я, наконец, освободила свою руку из Ромкиных пальцев. Вокруг меня шло обсуждение нашего с Федотовым интервью, а я поняла, что мне это совсем не интересно. И просто пошла прочь по коридору.

– Настя, ты куда?

Ромка меня окликнул, а когда я не обернулась, направился следом за мной. Махнул рукой своим прихвостням, сотрудникам, советникам или кем они ему приходились. Догонять нас никто не стал. А Ромка со мной поравнялся, взял меня за локоть, призывая остановиться. Попытался поймать мой взгляд.

– Насть, в чем дело?

– В чем дело? – переспросила я его, максимально понизив голос. Правда, это лишь подчеркнуло мое возмущение. – Ты меня спрашиваешь об этом после того представления, что ты устроил на всю страну?

Ромка тут же упрямо выдвинул подбородок, а на меня взглянул с откровенным намеком.

– Это нужно было сделать, Настя. Мы с тобой об этом говорили, и ты согласилась.

– Согласилась. Вот только ты говорил мне, что будешь говорить правду, а не спасать свою политическую карьеру! Об этом мы с тобой, Федотов, не договаривались!

– А что в этом плохого?

– В том, что ты рвешься в политику с упорством быка? Наверное, ничего, Рома. Вот только тебе, в таком случае, нужна другая жена. А я не собираюсь провести жизнь под прицелом журналистов, продумывая каждый свой шаг и каждое слово. Не хочу. И неплохо было бы, если бы ты обсудил свою звонкую речь со мной, а не с ними. – Я ткнула пальцем в его команду поддержки. – Потому что жить и мириться со всем этим, ты предлагаешь мне, а они получат зарплату и пойдут по домам!

Наверняка, нас было слышно. Но мне было наплевать. Я была настолько зла, настолько раздосадована и разочарована, что никакие доводы о том, что я прекрасно знаю Федотова, и ждать чего-то другого от него было глупо, не помогали.

– Ты не подумал обо мне, – сказала я ему. – Ты даже не поинтересовался моим мнением. Ты просто поступил так, как посчитал нужным. Снова. И ты мне говоришь о новом начале? О чем ты, вообще? – заметила я грустно и пошла прочь по коридору.

Я с огромным удовольствием уехала бы одна. Вызвала бы такси, и уехала. Даже не знаю куда. Но мне никто не позволил бы этого сделать. У дверей на улицу меня встретили, проводили до машины, а я всё думала о том, что меня будут охранять всю оставшуюся жизнь. От чужих глаз, от чужого мнения, от чуждых суждений.

– Ты хочешь, чтобы я отказался от выборов? – спросил меня Федотов, когда сел рядом со мной в машину.

Я оторвала взгляд от вида за окном, хотя, смотреть там было откровенно не на что. Асфальт да череда незнакомых автомобилей. Покачала головой.

– Нет. Я хочу иметь свою жизнь, а не быть только приложением к твоей.

Ромка взял меня за руку.

– Настя, ты моя жена.

Я улыбнулась.

– Давно?

– Перестань себя так вести.

– А ты перестань верить в то, что сочиняет твой пиар-менеджер. Он сочиняет это для людей, которые нас не знают. В то, что ты не жил с Альбиной, а жил все эти годы со мной. Теперь ты мне будешь доказывать, что всё это правда? Ты обвиняешь Алю в лицемерии, но ты также вышел и соврал. Чтобы спасти свою возможную политическую карьеру. Стоило это того?

– Приходится чем-то жертвовать, Настя.

– И жертвовать придется снова мне, как понимаю? – Я повернулась к нему. – Рома, ты хочешь, чтобы мы были вместе. Я знаю, что хочешь. Но мне хочется, чтобы ты во главу угла ставил именно наши отношения, а не то, что они в данный момент могут тебе дать. Неужели ты не можешь отвлечься от своих амбиций, и сосредоточиться на том, чтобы наладить свою жизнь? Неужели ты недостаточно обжегся на этом?

Он молчал, молчал слишком долго, а у меня на душе было тяжело и горячо. Я ненавидела себя в этом костюме, при этой прическе, вспоминала, с каким лицом стояла недавно перед ордой журналистов, которые ничего не хотели знать о мечтаниях Романа Юрьевича Федотова или моих, они хотели заполучить очередную горячую новость, какой-нибудь жареный факт из первых уст. Мы, со всеми нашими проблемами в личной жизни, лишь способ заинтересовать зрителя, сделать карьеру, успеть первым и выделиться из толпы коллег.

Не хотелось быть бессменным героем очередного выпуска скандального телешоу.

Дома мы с Федотовым практически не разговаривали. Не знали, что сказать друг другу. Он был недоволен тем, что я его критикую, а я не хотела доверять свою жизнь людям, которые получают зарплату за то, что говорят мне, как поступать, что говорить и даже как одеваться. Мы с Ромкой отмалчивались, потому что понимали, что любая фраза может привести к ссоре. Зато вечером по телевидению, едва ли не по всем федеральным каналам, показывали наше с ним интервью, обсуждали нашу личную жизнь и желание Романа Юрьевича дальше процветать в политике. Ромка слушал обсуждения и хмурился, а я в какой-то момент попросила:

– Выключи.

Телевизор он выключил.

– Я завтра поеду к маме, – сообщила я ему.

Ромка на меня уставился, подозрительно.

– Зачем?

– Она переживает. Да и мне надо спокойно подумать.

– Насть, о чем подумать?

– Рома, успокойся. Я просто хочу побыть в тишине. И вдали от всего этого. – Я обрисовала в воздухе нечто страшное и абстрактное. Кстати, именно это в нашей жизни в данный момент и происходило. Страшное и непонятное нечто. Катастрофа. Сумасшествие. Безумие.

Федотов лежал, думал и на меня хмуро посматривал. Из-под бровей. Между прочим, очень напоминал своего отца в данную минуту. Я уже не раз для себя подмечала, что с возрастом Ромка всё больше и больше становится похож на Юрия Ивановича.

– Поеду с тобой, – решил он в конце концов. Я удивленно приподняла брови, а Рома пояснил: – Отвезу, по крайней мере.

– Сдашь с рук на руки?

– Буду налаживать контакт с родственниками, – мрачно проговорил Федотов. – Надо же…

Я усмехнулась.

– Наверное.

Мои родители встретили нас вроде бы и радостно, меня, по крайней мере, но заметно было, что с настороженностью ожидают каких-то новостей. Неприятных. Мама всё пыталась что-то мне сказать взглядом, то ли спросить, а я не хотела ничего рассказывать ей при Ромке. Потому что тот примется комментировать, озвучивать и судить со своей точки зрения, а его точка зрения – вещь весьма субъективная. И от того, что никто не торопится его выслушивать, Федотов томился, ходил по маленькой родительской квартире, и единственный человек, который готов был его выслушать, был мой отчим. Мама всё ещё посматривала на Романа Юрьевича строго и с обвинением, из-за этого Ромка, кажется, ещё больше томился.

– Ты вся в мать, – проворчал он, когда мы вечером решили уехать в мою квартиру. Ночевать всем в двух тесных комнатах было невозможно. – Ни слова в простоте.

– В какой простоте, Рома? – вздохнула я. – Или ты обиделся, что мама не кинулась тебе на шею, как увидела?

– Зачем ей кидаться мне на шею? Не надо. Но хотя бы перестала смотреть на меня волчицей.

– Перестанет, – пообещала я. И добавила: – Если ты постараешься.

– А я что, не стараюсь?

Я на любимого посмотрела, очень внимательно, затем подарила ему улыбку. От которой Федотов вздохнул и отвернулся к окну. На следующий день он вернулся в Москву, а я даже не могла для себя определить – хорошо это или плохо. Мне хотелось побыть одной, чтобы без всякого давления обдумать происходящее и свои дальнейшие действия и возможные решения, но отъезд Федотова означал, что без меня он может попробовать справиться с ситуацией по-своему. А методы Романа Юрьевича не всегда приносили желаемый результат. Временами он попросту перегибал палку, хотя, сам так не считал. В понимании Федотова, рубануть с плеча – иногда было лучшим решением. Раз, и нет проблемы. И руки тоже нет, по самый локоть. Но в понимании Федотова, это допустимые потери в некоторых ситуациях.

– Приехал, сидит, молчит, – посмеивалась мама, вспоминая появление потенциального зятя в своем доме. – Прям, как и не Рома.

Я сидела на полу в её комнате, среди засушенных листьев разных деревьев, и собирала гербарий для брата. Конечно, это было неправильно, мальчик должен сам выполнять школьные задания, но представить своего младшего брата, с его невероятной способностью всё ломать и портить неуклюжими руками, клеящим листья в альбом, я никак не могла. Аня помогать брату отказалась, а мама не собиралась заниматься этим принципиально. Вот я и взялась.

– Ты же знаешь, – проговорила я, занимаясь своим кропотливым делом, – что его молчаливость и скромность долго не продлится.

– Но понаблюдать всё равно интересно. – Мама смотрела на меня. – Что ты решила?

– А что мне решать? – переспросила я, не поднимая глаз. Кленовый лист ловко приклеился на нужное место. Я аккуратно его пригладила, полюбовалась результатом. А маме сказала: – От скандала мне не убежать. От Федотова и подавно. Так что…

– Что?

Я всё-таки на мать посмотрела.

– Мам, я хочу семью. Я детей хочу. Мне кажется, я всё это заслужила. И с человеком, которого столько лет любила.

Мама слушала меня и кивала, но особой радости от моих слов на её лице я не замечала. Что и понятно. Другой реакции я от мамы не ждала. Она больше за меня беспокоится, чем готова порадоваться.

– Я просто прошу тебя не кидаться в омут с головой, – сказала она в конце концов. – Ты отлично своего благоверного знаешь. За ним глаз да глаз нужен. У него одна авантюра за другой на уме. И, вообще, пусть сначала разведется! А то сидит, чаи гоняет, пироги ест, а действий я никаких с его стороны не вижу!

Я улыбнулась.

– Он тебя боится, мама.

Мама глянула на меня в первый момент удивленно, но следом усмехнулась.

– Вот и хорошо. Кто за тебя ещё вступится, как не я?

От таких слов и обещаний защитить и позаботиться, на душе в любом случае становится теплее. Да и спокойнее. Мама есть мама. Я улыбнулась, к матери, сидящей в кресле, придвинулась и положила голову ей на колени. Мама есть мама. Только от её присутствия рядом становится легче дышать и жить.

Я была уверена, что после нашего с Федотовым интервью, которое я, честно, не считала удачной идеей, наступит затишье. То есть, нас с ним пообсуждают несколько дней, посмакуют подробности, выдернут несколько сомнительных цитат из речи Романа Юрьевича, и все остальные герои случившегося скандала возьмут паузу, время на раздумья. Так нужно было сделать. Встретиться или хотя бы созвониться друг с другом, и начать договариваться. Но ни к каким договорённостям никто не стремился. Уже спустя сутки на публику обрушился шквал скандальных опровержений и возражений, которые давала семья Кауто. Не знаю, что за специалисты пытались вытащить их из пучины скандала, но они, судя по всему, со своей задачей совершенно не справлялись. Или не справлялись именно с членами семьи, которые никого не хотели слушать.

Для начала, на следующее утро после пламенной речи Романа Юрьевича, Альбина выложила гневный, обличающий пост в своем аккаунте в социальной сети. Где сказала много чего о своём муже, чего говорить не должна была. Правда, её откровения были настолько гневными, были настолько пропитаны отчаянием и бессильной злобой, что я, прочитав то, что она написала, лишь вздохнула. Захотелось позвонить сестре, поинтересоваться её делами и самочувствием, но я знала, что в данный момент я последний человек, с которым она захочет общаться, а уж тем более откровенничать.

Отцу я позвонила сама. По крайней мере, сделала попытку, после того, как в вечернем эфире программы Стаса Грушева появилась Анна. Это стало одним из самых скандальных моментов, после эфира Петра. Анна на всю страну объявила своего малолетнего сына сыном Родиона Кауто. Рассказала свою невероятно захватывающую и в то же время печальную историю, девушки, которая лишь поверила в любовь. А взрослый, опытный, состоявшийся мужчина воспользовался её доверчивостью. Именно он воспользовался, потому что двадцатилетняя девушка вряд ли способна обвести вокруг пальца пятидесятилетнего мужчину.

– Я знаю, что обо мне сейчас говорят, – ровным, хорошо поставленным театральным голосом вещала Анна на всю страну. – Что я соблазнила известного, уважаемого человека, что я обманула, попыталась увести из семьи, но это не так. Я искренне любила этого человека, и, наверное, молча отошла бы в сторону, не побеспокоила бы Родиона Николаевича никогда, если бы он поступил честно. Честно не по отношению ко мне, мы с ним оба взрослые люди. Но на свет появился ребенок, и он ни в чем не виноват. И я, думаю, что мой сын достоин носить фамилию отца. Так же, как и другие дети Родиона Николаевича. Претендовать на его имя, на его внимание и хотя бы какую-то заботу. Даже если забота выразится в уплате алиментов. Мой сын этого достоин.

Мы с мамой сидели у телевизора, как приклеенные. Смотрели на экран, каждое слово ловили, не обсуждали. Не знаю почему, но мы обе чувствовали нечто неприятно застывшее внутри, в душе, будто глыбу льда, которая с каждым словом с экрана телевизора обрастала всё новыми и новыми колкими углами.

– Мой адвокат уже передал иск в суд, я буду доказывать права своего сына в суде. Я больше не боюсь трудностей и огласки.

– Анна, вы сказали, что больше не боитесь. А раньше боялись?

– Меня пытались отговорить от предъявления любых претензий, – туманно ответила Анна, а я невольно поморщилась, ожидая неприятного исхода этого вопроса.

– Кто?

– Думаю, вы сами догадываетесь. Не стоит сейчас об этом говорить.

– Думаю, догадываемся, – усмехнулся прямо в камеру Грушев. – Но сейчас Родион Кауто лишился главного заступника и защитника. Вы поэтому решили именно сейчас обратиться в суд?

– Пришло время, – коротко ответила девушка.

Никто из Кауто в студии не появился. Чему я совсем не удивилась. Отец ни за что не встанет с бывшей любовницей лицом к лицу, чтобы что-то опровергать или выслушивать обвинения. Тут все актерские способности не спасут, такого удара его репутация не переживет.

Как я и думала, уже спустя день Родион появился в студии другого ток-шоу, на другом канале, где с мукой в голосе рассказывал о тяжёлой ноше известного актера, на которого большинство людей, с которыми он знакомится, смотрят не как на живого человека.

– Нас наделяют теми качествами, которых у нас нет. Видят в нас наших героев, а не нас, – говорил отец. – И влюбляются тоже, по сути, не в нас. Поэтому я так сильно ценю свою семью, свою жену. Наверное, только Лена знает, какой я настоящий, что я люблю, что не терплю. Это очень ценно. Как я могу оставить такую женщину? А поклонницы… некоторые из них очень настойчивы. И очень изобретательны. Особенно, если у них такая же влюбчивая, артистическая натура, как и у меня.

– От настойчивости и артистичной натуры у него, по всей видимости, дети появляются, – презрительно фыркнула мама. – Балабол.

– Родион Николаевич, а если анализ ДНК докажет ваше отцовство, вы признаете ребенка? – поинтересовался тем временем ведущий.

Лицо Родиона показали крупным планом. Серьёзный, вдумчивый взгляд, седина, подернувшая виски, глубокие морщины, прорезавшие лоб. Отец выдержал паузу на несколько секунд дольше, чем нужно было. Или так и было нужно, кто знает. Вот только я отлично знала, что отец в этот момент играет. Что его задумчивость не настоящая, для себя он всё давно решил.

– Конечно, – проговорил он, в конце концов. – Кто я такой, чтобы оспаривать решения суда?

– То есть, вы до конца не уверены?

Родион выпрямился, взглянул с вызовом.

– Конечно, нет. И, поверьте, у меня есть для этого основания. Но если появятся доказательства, что отец всё-таки я… Конечно, я позабочусь о мальчике и о его будущем.

«О мальчике и его будущем», повторила я про себя. А Анну своими двусмысленными определениями отец записал едва ли не в категорию женщин легкого поведения.

– Рома, тебе не кажется, что их кризис-менеджеры очень плохо работают? – задала я Федотову риторический вопрос после окончания эфира. – Скажи им, чтобы они все заткнулись.

– Я скажи? – удивился Роман Юрьевич. – А кто меня станет слушать?

– Это какой-то нескончаемый позор, – вздохнула я.

– Радуйся, что твоё имя перестали трепать в каждой передаче, – сказала мне мама.

И будто сглазила. В тот день, когда Ромка приехал, чтобы забрать меня от родителей обратно в Москву, Альбина решила всё же прийти в студию Стаса Грушева, и рассказать свою версию произошедшего в её семье. Мы даже не знали о предстоящем эфире, добрались до Палашкино в то время, когда передача уже началась, и только звонок мамы заставил нас поторопиться включить телевизор. Мне, если честно, уже хотелось кричать и топать ногами при словах «включи телевизор».

Альбина сидела на студийном диване и выглядела бледной, хрупкой и невинной. Сидела, сцепив руки в нервный замок, а в камеру смотрела огромными, чистыми, голубыми глазами. Легкий макияж, забранные в тугой пучок светлые волосы. Эта прическа только подчеркивала её хрупкость. И взгляд невероятной глубины и печали. Я посмотрела на сестру, и вдруг вспомнила отца. Как он каялся перед зрителями за моё рождение, это происходило лет двадцать назад, но я до сих пор помню его взгляд, интонации, раскаяние. Альбина будто копировала его, но только добавляла женского шарма и налета слабости. Думаю, всем мужчинам в студии, что экспертам, что зрителям, хотелось подхватить это небесное создание на руки, и заверить, что все её проблемы и печали – это лишь происки недоброжелателей. Один Стас Грушев лишь силился быть понимающим, кивал с серьёзным видом, но я знала, что он откровенно наслаждается ситуацией. Этот человек всем своим нутром обожал скандалы, разоблачения и повинно склоненные в его студии головы.

Я увидела сестру на экране и откровенно схватилась за голову. Я знала, что ничем хорошим её присутствие в студии не закончится.

– Я же её просила, – проговорила я.

А Роман Юрьевич с мрачным видом присел напротив телевизора.

– Теперь её очередь откровенничать, – проговорил он.

– Альбина, мы все очень рады, что вы решились прийти в студию и поговорить с нами, – говорил тем временем Грушев. – То, что вы рассказываете о своей семейной жизни, это, конечно, поражает. Со стороны вы с Романом Федотовым казались такой органичной парой, счастливой семьей. Это лишний раз говорит о том, что не стоит доверять глазам.

Альбина печально улыбнулась.

– Да, это точно. Мои актерские таланты в этом браке мне очень помогли.

– Ты посмотри, что творит, – угрожающе ухнул Федотов. – Себя похвалить никогда не забудет.

– Рома, помолчи, – попросила я.

– Роман Юрьевич утверждает, что ваш с ним брак перестал существовать, как фактический, уже после первой годовщины. Это так?

– Для него, очень может быть. Но я же женщина, Стас. Я старалась, я пыталась, я любила его. Я ведь выходила замуж, не гонясь за его состоянием. В тот момент, если честно сказать, и гнаться было особо не за чем. Я вышла замуж потому, что любила этого мужчину. Хотя, мне говорили, что я делаю глупость, что мы с Ромой не пара. Но, – Аля развела руками, – любовь она слепа к доводам разума.

– Я сейчас заплачу, – процедил сквозь зубы Федотов.

– Когда вы поняли, что что-то не так?

– Довольно нескоро. Я ведь была занята, я была в разъездах, я много снималась. Хотя, я была уверена, что в наших с ним отношениях полный порядок, любовь и взаимопонимание. Ведь Рома никогда не ссорился со мной, когда я сообщала, что снова уезжаю, что у меня съемки, гастроли. Мы с Ромой не виделись неделями. Наверное, в то время всё и случилось.

– Вы имеете в виду свою сестру?

Альбина отвела глаза от камеры, уклончиво качнула головой. А я поняла, что по мне сейчас проедутся бульдозером.

– Я не знаю, что мне сказать по этому поводу. Настя… человек достаточно закрытый. Даже когда она появилась в нашей семье, она всеми силами от нас отгораживалась. Мы пытались быть для неё родными людьми, папа очень помогал, когда она переехала учиться в Москву, подарил ей квартиру, оплачивал учебу. Она жила в нашем доме при необходимости. Я всеми силами старалась стать ей сестрой.

Я зажмурила глаза. И что прикажете мне делать? Тоже проситься в студию Стаса Грушева и рассказывать о своей печальной судьбе? Да я лучше умру.

Грушев тем временем состряпал проникновенную физиономию.

– А ей понадобился ваш муж, – проговорил он с сочувствием.

Аля растянула губы в подобие улыбки.

– Видимо, так.

– Альбина, вас, вообще, поставили в известность, что ваш брак с Романом Юрьевичем стал формальностью?

– Не помню такого, – коротко ответила Альбина. Что ж, тут её во лжи обвинить было трудно.

– То есть, Роман Федотов соврал в интервью?

– Думаю, Рома говорит то, что ему удобно считать правдой. Впрочем, как обычно. Уже сейчас, спустя годы, я узнаю, что во время моего отсутствия в Москве, мой муж жил с моей сестрой, спал с моей сестрой, ездил с ней по курортам, покупал ей дома и машины…

Я хлопнула глазами и возмущённо выдохнула. Но молчала, слушала.

– А я, оказывается, была лишь ширмой. Удобной, красивой ширмой, лицом его бизнеса, стояла рядом с ним на встречах, сидела на деловых ужинах. Считаете, что мне не может быть обидно?

– Думаю, любая женщина в нашей стране вас поймет, Альбина. И столь же сильно удивится, что даже у вас, такой красивой, талантливой и сильной женщины, случился несчастливый брак.

– Я бы назвала это по-другому, Стас. Меня предали. Сестра и муж. А теперь ещё хотят лишить всего, что мне принадлежит по закону.

– Вы обсуждали с Романом Федотовым предстоящий развод?

– Нет. Судя по всему, ему не до меня, он решает другие вопросы. Рома хочет баллотироваться в Государственную Думу.

Альбина сказала это, и я замерла, ожидая продолжения, после которого Федотов точно взорвется. Но моя сестра глупой не была. Она отлично осознавала, на какой грани нужно остановиться. И благоразумно замолчала.

Грушев усмехнулся, продолжил вместо неё:

– Думаю, мы все отлично понимаем, что его шансы стали практически нулевыми.

Альбина якобы равнодушно пожала плечами.

– Для меня это уже не важно. Что могли из меня выжать в пользу его избрания, то выжали. Я больше не хочу ничего об этом знать. Я и без того пострадавшая сторона… – Сестра выдержала трагическую паузу, я заметила блеснувшую слезу в её глазах. – Я так понимаю, что до меня на этом диване сидело немало жен обеспеченных людей. Которых так же, как и меня, просто выбросили из их привычной жизни. Не потому, что они сделали что-то не то, не потому что были плохими женами и подругами своим мужьям, а просто потому, что стали не интересны. Потому что их место заняли другие… более молодые, более настырные. Я никогда не могла подумать, что муж, с которым я прожила восемь лет, так просто откажется от меня. Что возьмет за руку мою сестру и выйдет с ней перед миллионами наших сограждан. Чтобы сказать, что меняет меня на неё… Что давно это сделал.

– Вы её ненавидите? – тихо и проникновенно спросил Грушев.

Ещё пауза, после чего едва заметное движение головы.

– Нет. Если честно, мне жаль Настю. С Ромой очень трудно жить. Он деспотичный, он жесткий, порой бесчувственный. Он не прощает ошибок. Поэтому не думаю, что моя сестра вытащила выигрышный билет. Хотя, она, возможно, пока так думает. Хочется пожелать ей удачи.

– А чего вы хотите пожелать себе, Альбина?

– Себе? Счастья. Только счастья. Я чувствую себя так, будто многие годы меня держали в клетке, а теперь я готова лететь.

– На все четыре стороны, – снова буркнул Федотов с дивана.

Я сидела, подперев рукой голову, глядя на экран, и думала о том, что это не закончится никогда. Кто ещё из нас интервью не давал? Елена и Зоя? Думаю, их откровения произвели бы настоящий фурор.

– А что вы расскажете нам о Максиме Авдееве? – громогласно поинтересовался Грушев. Лицо Альбины в этот момент показывали крупным планом, и я успела заметить, как заметался её взгляд. Неужели Аля, на самом деле, не ждала никакого подвоха от общения с Грушевым? Думала, что он ей посочувствует, поддержит?

Несколько секунд Альбина собиралась с мыслями, это было очень заметно. А я мысленно её просила: молчи, молчи, не говори ничего. Но сестра продолжила:

– Я уже говорила, я просто хотела быть счастливой. Наше знакомство с Максимом не несло за собой никакого продолжения. Но два человека встретились, начали общаться… у нас нашлось много общего. И, наверное, Максим видел, насколько я несчастна, как тянусь ко всему, что может меня порадовать, хотя бы немного, и ему захотелось меня поддержать. Вот и всё.

– То есть, интимных отношений между вами не было?

– Началось в колхозе утро, – снова прокомментировал Ромка, оглянулся на меня. Я молчала, продолжала смотреть на экран. Между прочим в данную минуту у меня были ощущения, схожие с теми, что я испытывала при просмотре того самого злополучного эфира Петра. То же бессилие и осознание происходящей катастрофы.

– Альбина, вы же знали, что Максим женат, что у него маленький ребенок?

Альбина нервничала. Хотя и силилась улыбаться, но скрывать своё волнение у неё получалось плохо. Когда на тебя напирают в прямом эфире, обвиняют в аморальных поступках, в измене мужу, тут никакие актерские таланты не спасут. И Альбина тонула, на глазах у всей страны.

А я не удержалась и проговорила вслух, будто сестра могла меня услышать:

– Только не ври, не ври ему.

Ромка снова на меня обернулся, глянул с неодобрением, но говорить ничего не стал.

– У нас не было близких отношений, – произнесла тем временем Аля с экрана, а я закрыла глаза рукой. Вот и всё. Уверена, что Стас именно на такой её ответ рассчитывал. Именно на отрицании собственных грехов и ошибок и строится его скандальное шоу.

– То, что было показано в том эфире, – продолжила Альбина, набирая уверенности и выравнивая голос и интонации после эмоционального падения, – было вырвано из контекста.

– Ваш совместный отдых? Поцелуи? Объятия?

– Никаких поцелуев показано не было, – кинулась отрицать Альбина. – И, вообще, я не уверена, что можно доверять представленным сведениям. Мы с Максимом – хорошие друзья, мы отлично работали вместе на шоу, я очень благодарна ему за то, что он показал мне, что такое мир танцев. Я общалась с его женой, он познакомил нас ещё в самом начале, когда мы только начали репетировать вместе…

– Свежо предание, да верится с трудом, – хмыкнул Федотов.

– Рома, тебе это удовольствие доставляет? – возмутилась я.

– Нет, – тут же отказался он, но усмешку с лица никак не мог стереть.

– Между прочим, это твоя жена, – подсказала я ему повод для печали.

– Бывшая, – тут же отозвался он.

– Не торопи события, – посоветовала я ему.

– Альбина, это правда, что вы писали Алёне, жене Максима, о том, что её муж увлекся вами? – тем временем поинтересовался Грушев. – Дословно: «Ты удивлена тем, что он увлекся мной? Разве может быть по-другому?».

Альбину снова показали крупным планом. Её распахнутые глаза, в которых даже удивления не было, сплошной испуг. Она даже переспросила:

– Я писала? Я такого не писала…

– Правда? А Алёна Авдеева, которая сегодня также пришла в нашу студию, готова предоставить эту переписку. Алёна, мы ждём вас в студии! – Раздались аплодисменты, я даже успела увидеть, как молодая жена любовника моей сестры выходит из-за кулис, и тут экран телевизора погас. Ромка выключил, а я даже протестовать не стала. Наблюдать за происходящим было невозможно.

– Я её предупреждала, – проговорила я со вздохом.

Ромка с дивана поднялся, положил пульт от телевизора на стол, потом ко мне наклонился и сжал мои плечи сильными ладонями. Не больно, но достаточно крепко. Затем прижался губами к моим волосам.

– Не переживай, – попросил он.

Я нервно барабанила пальцами мягкому подлокотнику кресла. И поинтересовалась у Ромки:

– Что теперь будет?

Он вздохнул, присел перед моим креслом на корточки.

– Что будет, что будет? Очередной виток скандала будет. Алька добилась того, чего хотела. Точнее, – усмехнулся он, – она хотела выйти из этой студии белой и пушистой, несчастной женой монстра, то есть, меня. Заручиться общественной поддержкой. А вышло у неё, как всегда, куда забавнее и веселее.

– Как думаешь, позвонить… кому-нибудь?

– Кому? Альбине?

Я лишь плечами пожала. Понятия не имела, кому звонить. Бабушке, отцу, сестре?

– Насть.

Я на Федотова посмотрела, поняла, что уже несколько долгих секунд молчу, а он продолжает сидеть рядом и разглядывает меня.

– Что? – негромко переспросила я, потому что он молчал.

– Я тебя люблю, – неожиданно признался он. Я, правда, удивилась, Ромка не любитель спонтанных признаний.

Я осторожно кивнула.

– Я тоже тебя люблю.

– Я редко это говорю?

– Почти никогда, Рома.

Он сделал вдох, какой-то резкий, виновато улыбнулся.

– Да, наверное.

Я Федотова разглядывала.

– Ром, ты что-то хочешь мне сказать?

– Я уже сказал. Я тебя люблю. Я наблюдал за тобой сейчас, как ты смотрела эту дурацкую передачу, ты ведь на самом деле за неё переживаешь.

– Конечно, переживаю, – удивилась я. – Это моя сестра.

– А она за тебя не переживает. Она ни за кого не переживает, только за себя.

– Все люди разные, Рома.

Он кивнул.

– Да. – Погладил меня по коленке, молчал, а потом вдруг сказал: – Насть, я многое делал не так.

Я, признаться, насторожилась от этих слов. Признание своей вины, хоть в чем-то, хоть в какой-то степени, Роману Федотову было не свойственно.

– Я наблюдал за тобой… сегодня и, вообще, в последнее время. Насть, я не хочу больше видеть, как ты переживаешь. Не хочу видеть такое выражение на твоём лице.

– Какое?

– Отчаянное. Что всё плохо. И я понимаю, что я ко всему происходящему причастен, что моя вина достаточно велика. Я не знаю, прав я был или не прав, я шел к своей цели, ты меня знаешь, я в такие моменты ничего не вижу и не слышу, ничего не воспринимаю. Но я сейчас смотрю на тебя, на всё происходящее, и понимаю, что мог остановить всё это в своё время… хотя бы часть из этого. Хотя бы попытаться. А я этого не сделал. Потому что у меня были свои интересы.

– Хорошо, что ты это признаешь.

– Признаю. Но, честно, я не хочу быть таким. Исправиться у меня не получается, но каждый раз, когда я пытаюсь себя остановить, я понимаю, что смотрю в этот момент на тебя. Ты, то единственное, что способно меня остановить и отрезвить, наверное. И я очень боюсь тебя потерять.

Я с трудом сглотнула. В глазах встали слёзы, пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не тряслась. Наверное, это был самый лучший, самый долгожданный момент в моей жизни. Слова, которые я хотела услышать, но совсем не ждала. Как можно ждать подобных признаний от такого, как Федотов?

– Я тебе обещаю, что я не дам больше такому повториться. – Он ткнул пальцем в телевизор. – Особенно, с нами. Никто больше не упомянет твоё имя ни в каком скандале.

– Ты обещаешь?

– Да. Я сделаю для этого всё, что потребуется.

Я взяла его за руку, сделала глубокий вдох.

– Хорошо. – Улыбнулась. – Я тебе верю.

Ромка перебирал мои пальцы.

– Начнём всё сначала?

Я смотрела на наши с ним руки, потом кивнула. Как-то быстро, суматошно, и сама испугалась. Словно Ромка мог подумать, что мне неважны его слова, его обещания. Поэтому выдохнула, прежде чем сказать, точнее, повторить за ним его же слова:

– Начнем всё сначала.