Эпилог

Гребаная цивилизация! Людишки расплодились, словно это и есть смысл их существования, но притом сами обвешались девайсами и то же проворачивают со своим потомством. Пытаются молиться богам, но не тем и не так. Бесят конкретно, а всем серьезным угрозам противостоят своей многочисленностью. Даже мои любимые крысы завидуют такой наглости.

Но чтобы вписаться, надо непременно демонстрировать отсутствие эгоизма и постоянную нелепую страсть к самопожертвованию. Только демонстрировать, необязательно верить в их разумность, — именно так большинство из них и поступает. Всякие магнаты-меценаты, главные мировые фокусники, фактически возводят себе алтари полубогов, чтобы получить еще больше влияния на тех, кто в эти фокусы верит. Мне нравятся настолько безнравственные личности, ничего святого нет — они побеждают Добро ежедневно, без моего участия. Вот только у Добра есть одно неприятное свойство: оно никогда не выигрывает, но и само по себе непобедимо. Следует принять его уже как данность, фоновый раздражающий звук.

Бульдозерист Гриша, явившись в столицу и обладая всего лишь документами и небольшой суммой наличности, точно знал, что на дне не останется. Есть такая судьба — никогда не быть на дне. Суперважная сила, бо́льшая, нежели бессмертие или умение переноситься в любую точку мира. Тьма снабдила ею всех своих сыновей, как Свет снабдил всех своих дочерей назойливым занудством сворачивать горы, даже не трогая эти горы.

Каждое утро я начинаю с того, что просматриваю сводки последних местных новостей и рекламных кампаний — и что же вижу? Некая мармеладная фабрика, еще недавно выскакивающая в первых строчках поисковиков, постепенно исчезает, становится обычной, ничем не примечательной, на радость конкурентам. Вторым моим утренним делом является безудержный хохот над придурками, которые выбрали молиться не тем богам. Надо было молиться моему темнейшеству, тогда все продолжали бы выигрывать. Второе утреннее дело обычно происходит в моем исполнении так громко, что Люба просыпается, каким-то образом обнаруживает меня в одной из комнат, а потом несколько секунд укоризненно смотрит. Приходится притихнуть, а то еще догадается, что на самом деле я никогда не переставал быть эгоистом.

Я не меняюсь. Совершенству некуда меняться, если пути вниз не рассматривать. Лишь в мелких деталях. Вот тот самый фонд помощи пострадавшим в авариях теперь видит меня часто и искренне вовлеченного. Разумеется, мне плевать на инвалидов, но очень даже не плевать на скорость их реабилитации — пусть пострадашки выживут, пусть заново ощутят себя людьми и засудят каждую сволочь за рулем, которая довела их до такого состояния. А лучше я потом свой фонд организую — с толпой юристов и неограниченными финансами, а то жертвы иногда бывают жалкими: придумывают себе, что на суды у них не осталось здоровья и нервов. Только гляньте на таких неудачников! Ты, мать твою, ногу потерял по вине какого-то пьяного ублюдка, и тебе не хватит нервов ему засадить ответкой? Так ной дальше. К счастью, у меня как раз обилие злости и нервов, на каждого найдется. Люба очень одобряет это мое увлечение — ей невдомек, что я не стал лучше, а нашел способ приятного удовлетворения своих интересов. Ведь жертву аварии может дома ждать кто-то очень злой. И ему будет грустно услышать такие новости. Я есмь Зло, я не могу допустить, чтобы плохие люди — а все люди в чем-то плохие — не дожидались своих Чистильщиц дома. Чтобы Люба не догадалась о моих мотивах, сам начал водить машину так медленно, как больная черепаха без лапок. А то еще начнет визжать, что никаких, дескать, выводов делать не умею. Хотя не умеет она. Глупая она немного, человечностью ограниченная, но искренняя и с капитальными заскоками — все, как я люблю.

Отказавшись от бессмертия, я изменился, не изменяясь. Но вынужден это скрывать от Любы. Вряд ли она поймет, сторонница безупречного порядка. Она все еще благодарит меня за самопожертвование, ни разу не допустив мысли, что никакой уступки с моей стороны не было — просто в тот момент вечность показалась скучной, если этой занозы в заднице больше не останется. А на кой дьявол мне монотонная вечность, если есть шанс весело прожить несколько десятков лет? Я всегда предпочитал короткий, но экстремальный отдых долгому и спокойному. И как-то даже забурлило внутри осознанием, что каждый день стал восприниматься более ценным, когда дни по факту сочтены. Да и к Смерти у меня накопились глубоко философские вопросы — как например: «Мы ж почти братья, а ведешь себя как гнида!» или «Что вообще за идиотское правило при отказе от бессмертия привязать дух к определенному телу? А если я завтра захочу стать блондином? Засунь краску для волос себе в зад, советчик хренов!». В общем, мне и после кончины будет чем заняться. А скорее всего устроим рокировку — Смерти должно за тысячи лет осточертеть одно и то же занятие, мне ли не знать, как даже самые приятные развлечения перестают радовать, если им нет конца. Да и с должностью я справлюсь лучше — бизнес научил, что без притока свежей крови в управленческие кадры наступает застой. Вот и попашу, Смерть заслуживает пенсии. А моя Любовь, легко отказавшаяся от вечной жизни в мирском существовании, вряд ли так же запросто покинет меня по ту сторону грани. Ей уже тоже становится понятно, что Хаос прекрасно функционирует лишь тогда, когда его отражает Порядок.

Лапти, сука, не продаются. Все на белом свете продается и покупается. Но не лапти. Даже оголтелые туристы отчего-то не хотят переходить на оптовые партии. Люба прогнозировала, что я разорюсь, но я этого не умею — когда-нибудь, возможно, научусь. Потому, под прикрытием лаптей, продаю то корзинки, то бижутерию, то услуги любовных жриц — у меня до знакомства с некоторыми уборщицами как раз в этой отрасли завязались хорошие связи, грех не использовать.

Но Люба видит только белое — в этом вся она. И я подыгрываю, манипулирую и скрываю суть — в этом весь я. Просто идеальная пара.

— Миннерзей! Ты опять злобно хохочешь в потолок! — меня отвлекает от приятных размышлений ее оклик. — Я-то привыкла, но посторонние пугаются. Татьяна после твоего смеха по три дня заснуть не может.

— Случайно представил, как жарю на вертеле младенцев. И Татьяну. Завтракать будешь?

— Ну-ну, — она смотрит ласково. — Буду. Подкинешь потом до института? Хотя ты теперь так медленно ездишь, что на метро получится в два раза быстрее.

— Подкину. Но услуга за услугу. Ты меня знаешь — я чешу твою спинку, пока ты чешешь мою.

— Опять планы на выходные? — она изображает испуг. — Не буду я заниматься сексом в горящем трейлере! Теперь-то ты зачем такое придумываешь — жизнь не дорога?

— Не на выходные, а на вечер. И не в трейлере, а в самолете.

— В горящем?!

— Как получится.

— Эх, Гриша, боюсь, меня первым догонит инфаркт, а не старость…

— Хотя бы дома зови по имени — мне это приятно.

Люба хитро улыбается:

— Я дома зову тебя по имени, а ты подкидываешь меня в институт. Я чешу твою спинку, пока ты чешешь мою. Правильно запомнила?

Улыбаюсь ей так же — пусть не расслабляется. Думает, что управляет мною, пока я управляю ею. А эти ультиматумы так приятно греют нутро, делают нас равными, примиряют наши сущности. Если когда-то решу написать психологическую статью об идеальной совместимости в парах, то обязательно включу в них угрозы, шантаж и подковерные интриги. Разве может быть что-то восхитительнее, чем бесконечно колоть любимого в бочок и уворачиваться от его уколов? А если не успел увернуться — признать на ближайшую ночь право сильнейшего и разыграть временную капитуляцию Зла перед Добром. А может, именно так подобные войны всякий раз и заканчиваются? Ведь куда-то пропадают сущности, равные мне, а конца света все так и не случилось… Неужели на каждого находится своя Чистильщица, обнуляющая все его грандиозные порывы?

Конец