Глава 27

Весна всегда добавляет чувствам остроты — мы все-таки животные, как и выражается Гриша, у нас внутри тоже распускаются зеленые листья или гормоны. И невозможно не наслаждаться бытием, особенно когда жизнь полная. Ее полноту я осознала сразу после того, как перестала себя гнобить и застыла в ощущениях. А что еще для счастья нужно? У меня интересная учеба, интригующий и непредсказуемый во всех вопросах любимый нечеловек, самая потрясающая на свете работа — новым владельцам хватило ума не увольнять всех сотрудников, они даже Татьяну лишь попросили переместиться в экономический отдел, подчеркивая тем, что не очень понимают решение ее бывшего босса, а оттого не особо доверяют и его секретарше. Переместиться-то она переместилась, но явно не была довольна подобной перестановкой — ей не по статусу сидеть среди простых смертных и заниматься тем, чем может заниматься любой хилый выпускник замшелого МГУ… Татьяна все еще со мной не разговаривала, потому эти новости я узнавала от самого Григория или от уборщиц во время смен.

Гриша меня все еще продолжал веселить. Например, он, древнейший и опаснейший, в некоторых вопросах вел себя как ребенок: просчитывая стратегии на сто шагов вперед, он никак не мог понять значения слова «экономия». Что это вообще? Зачем? Я со смехом намекала, что его лопающиеся от переизбытка банковские счета когда-нибудь иссякнут — а при его образе жизни это произойдет скорее, чем с любым другим, и вот только тогда он осознает глубинный философский смысл слова «экономия». Но Гриша не умеет бояться — он только потирает руки и пересматривает стратегии на сто шагов вперед. Я разучилась пугаться вместе с ним, за компанию. Есть такие личности даже среди людей, которые и на необитаемом острове найдут себе Пятниц в качестве рабсилы и отгрохают замок, а у Гриши в крови содержится ген обеспечивать себя излишками и благополучием — он, кажется, не пропадет, когда все вокруг пропадут. Немного жаль, на самом деле, ему для настоящей человечности и не хватает капли уязвимости.

Но само это мировоззрение меняло и меня — появлялась уверенность, что без исключения любую мечту можно взять и сбыть. А отговорки, наподобие «мои родители не помогут с первоначальным капиталом» или «звезды с неба хватают только звезды», звучали уже и в моих собственных ушах лишь отговорками.

Разумеется, я не могла не задумываться, что буду делать, если Гриша совершит что-то немыслимое, но со временем расслаблялась, поскольку он пока оставался демонстративным паинькой. Я не обманывалась на этот счет: его суть не изменилась, просто на данном этапе жизни эгоизм требовал именно такого поведения. Он почти случайно нашел Чистильщицу для Хаоса и наслаждался тем, что позволяет ей ощущать видимость чистки. Я не выносила этими тревогами мозги ни себе, ни ему. Случится — вот тогда и брошу этого мерзавца, пусть ищет себе другую очаровашку с отклонениями! А мы, такие, может, раз в тысячу лет рождаемся! Суть оставалась в том, что я все еще по умолчанию называла его «мерзавцем», хотя и весьма очаровательным.

Размолвку с Татьяной я считала дуростью — нашла тоже мелочь обидеться. Потому в свободную субботу прямо утром отправилась к ней, уже не озаботясь предварительным звонком. Она открыла нехотя — наверное, просто не сообразила, что можно не открывать. Скривилась, сильно испортив идеальное личико, но все-таки отступила на шаг, пропуская меня. Хотя это не она отступила — я решительно отодвинула.

— Хватит дуться, Танюх! — начала сразу с наезда, чтобы не расслаблялась. — Я уже распрощалась с бессмертием… скорее всего. Уж пару месяцев назад, а ты все еще завидуешь!

— Что, прости? — она оторопела.

Пришлось вкратце пересказать и ход событий, и собственные измышления. Татьяна же почти предсказуемо впала в истерику, но набирала обороты постепенно — от абсолютной заторможенности до звенящих вокруг стекол:

— То есть… ты… ё… ё-о… — это звук она продолжила словом, которое выпускницам Гарварда не должно быть известно, зато закончила переводимым: — Тупица! Мне нужна линейка! Срочно! Подайте мне линейку!

— Зачем? — поинтересовалась я с улыбкой. — В глаз мне воткнешь? И только за то, что ты на моем месте поступила бы иначе?

— Нет!!! — она орала мне в лицо или пыталась снести с ног взрывом. — IQ тебе измерю!

— Линейкой? — я лишь слегка отшатнулась, чтобы она за нос меня укусить не смогла, если приспичит.

— Действительно! Зачем измерительные приборы для нулевого интеллекта?! Какая же ты идиотка! Как можно было?..

— Можно. Я тебе больше скажу — ни разу не пожалела, хотя и не уверена на сто процентов, что сработало. Но если не сработало — повторю. Например, в случае, если с тобой произойдет беда, то даже секунды сомневаться не буду…

— А я ради тебя даже куриный суп не сварю! Тупейшая тупица!

— Танюш, ты используешь однокоренные слова подряд. Тебя разве не учили, что тавтология — это плохо?

— Издеваешься?! Нет, она еще и издевается! — ругалась Татьяна, обращаясь к кому-то в стороне — видимо к тем же невидимым собеседникам, которые недавно были обязаны ей доставить линейку. — А что же ты с ним не порвала тогда, святоша гребаная? Иди, стригись в монахини! Чистильщица она, только гляньте! Ей на блюдечке бессмертие приносят, а она его выкидывает — и в кого?! В мудака, который даже собственную жизнь нормально прожить не сумел! Как же ты, дорогая моралистка, на свиданки-то со Злом бегаешь? Не скребет внутри совестью?

Меня ее слова зацепили. Потому что уже не скребло — я нашла в себе силы смириться. И ответила тихо, почти жалко:

— Потому что полюбила, отчасти приняла. И он ведь хотя бы при мне старается… не быть сволочью.

— Сволочью он был, есть и будет! — припечатала Татьяна. — А ты — политическая шлюха! Любой взгляд подстраиваешь под то, что тебе нужно!

Не каждым оскорблением человека можно задеть, но бывают такие — самые болезненные и острые — от которых душа притихает, поскольку сама чувствует справедливость: Гриша тоже влюблен, но изменения не касаются его нутра, он не эволюционирует так, как эволюционирую я рядом с ним. Он — застывшая субстанция, на которую нельзя повлиять извне.

Я не справилась — развернулась, чтобы скрыть слезы обиды, и выбежала в подъезд. Потом когда-нибудь помиримся. Но Таня не унялась, у нее еще осталось невысказанное. Потому она и неслась следом в роскошном халате и тапочках с криком:

— Если ты такая святоша, способная на самопожертвование, то почему же не принесла себя в жертву до конца, а?! Кто приглядит за этим монстром, когда ты состаришься и помрешь? Я бы приглядела! Да только мне такие подарки не предлагают!

Она вроде бы осталась у подъезда, поскольку звук затихал. До чего же агрессивную подругу я себе завела. Она от зависти может и убить, право слово.

Метнулась к переходу, чтобы поскорее добраться до станции метро, а потом… куда-нибудь. Собиралась-то сразу к Грише, но теперь, похоже, придется несколько часов гулять и заново переосмысливать: я долбанутая святоша или все-таки политическая шлюха.

В стороне завизжали тормоза. Мозг отреагировал почти рефлекторно — с таким звуком и сопровождаемый криком всей улицы ездит один мой хороший знакомый. Я даже улыбнулась, но еще через полсекунды уставилась на свои ноги, как если бы именно там засело предательство.

Потребовалась еще микросекунда, чтобы удивиться пониманию — а ведь Васи-то больше нет… Был бы Вася здесь, он обязательно бы меня остановил: я бы скорее грохнулась на тротуаре, чем смогла сделать шаг вперед, прямо под несущуюся слева машину.

Боли я не почувствовала — или не успела ее осознать. Уже от первого удара сознание вышибло из головы, до того как тело полетело вперед — уже на встречную оживленную полосу.

***

Невыносимая боль приходила позже, но всегда короткая — я почти-почти возвращалась в сознание, но не хватало сил, чтобы открыть глаза, и снова проваливалась в небытие. Всего несколько секунд терпения, но существование его не стоит.

Однако в эти короткие вспышки просветления снаружи зудели звуки. Кто-то еще терзал мои пальцы, как будто мне без того не было невыносимо. И слезы, слезы:

— Люба, Любочка, ты их не слушай. — Чей это голос? Как ее, Таня? — Меня слушай, хорошая! Я маме твоей сама позвонила, они будут вечерним рейсом… Я… Люба, я тебе бульон сварю — целебный. Слышишь? Не слушай тех, кто говорит, что ты не сможешь… Не сдавайся! Я ругалась часто, это от глупости. Потому что всегда хотела быть немножко такой же… Понимаешь, Люба, ты всех меняешь, потому что всегда ищешь чистое, даже в тех, в ком чистого нет! Не слушай их, меня слушай, хорошая…

Очередной провал — настоящий отдых для души, которая уже сдалась. Но рвут же куда-то, просят о чем-то. Жаль только, что конец этой весны не застала — кажется, он обещал быть потрясающим. Еще один голос я не узнала:

— Люба, ты не можешь, не имеешь права! — рыдал рядом какой-то ребенок.

И строгий голос в стороне:

— Здесь реанимация, а не проходной двор! Дамочка, вы спятили тащить сюда малыша?!

Я с этим грозным крикуном была согласна — им здесь не проходной двор. А моей душе больше не нужны куриные бульоны — если разобраться, они никогда ей и не были нужны.

— Куда?! Молодой человек, а вы ей кто?

— Попробуй еще раз ко мне прикоснуться, чувак, — а вот этот спокойный, почти равнодушный голос я где-то слышала, — и я куплю всю эту больницу, потом растяну на дыбе каждого по очереди. Ты будешь моим любимцем, то есть первым. А нет, пойдешь на дыбу после того, как я найду всех чертей, которые выдают права всяким дебилам. Кто тому уроду вообще разрешил за руль сесть?

— Да что вы себе позволяете?

— Григорий Алексеевич, сделайте что-нибудь, — снова женский плач, жалобный, как скулеж собаки, — хоть что-нибудь…

И вдруг грозный голос в стороне смягчился:

— Вы должны настроиться на плохой прогноз, травмы не совместимы с жизнью. Примите мои искренние…

И знакомый мужской голос совсем рядом с моим лицом — тихий, но злой:

— Этого не может быть. Смерть не имеет права брать того, кто получил бессмертие.

— Григорий Алексеевич, так она же…

Рык какой-то. Или просто очередной провал был резче предыдущих и сопровождался ветром в ушах.

— Мамаша, хватит выть! — О боже, и это еще не конец внешней свистопляски? — Достали. А еще плетут про яблоню и яблоко. Что-то я ни разу не слышал, чтобы ваша дочь так выла — орала, бывало, но не так раздражающе. И то, после того, как увидела мой наборчик дилдо, то есть повод был. Эй, санитар! Выпроводи отсюда посторонних. Да насрать мне, что ты главврач… Вася, честное слово, загрёб путаться под ногами.

— Я теперь не Вася, а Мишенька. Я на другом этаже в детском отделении лежу после черепно-мозговой. Уже давно. Видят, что здоров, а выписать не решаются.

— Так и дуй туда, пока я тебя снова не убил. К тебе у меня, кстати, полно вопросов, так что не искушай.

Грохот такой-то. Я попыталась снова погрузиться в себя и больше не прислушиваться к хору голосов. Ничего не важно, кроме куриных бульонов… или чего-то другого?

— Терпи, моя Любовь, я трубку вытащу. Если сдохнешь — клянусь, твой труп пожалеет, что не испарился. А если мы вместе справимся, тогда будут тебе парашюты и экстремальные гонки — все, как ты любишь.

И после этого возникло полузабытое ощущение — поцелуй, но недвижимый, как сцепленные воедино губы. И правда, самое время целоваться. У меня же других забот сейчас нет. Где там спасительная кома?

Но это оказалась не кома, а какой-то сон — в него не падаешь со всего размаха, а будто погружаешься, хоть и быстро. И нет того щемящего чувства безнадежности от очередного рывка вниз.

И сознание вдруг — прямо во сне, бессистемное, перепутанное — отпустило пружину, начало подкидывать картинки, привычную дремотную мешанину: тряпки-шваброчки, измученная Татьяна, выскочивший из головы термин на экзамене, эгоистичный симпатяга, который внезапно превращается в прекрасного, но грязно ругающегося, принца. Эх, его еще воспитывать и воспитывать… Или оставить в покое, потому что каким-то образом он неожиданно для всего мира решил измениться сам. Даже если мы не справимся, моя любовь, то я, кажется, успела сделать все, что могла.