Глава 26

Я и остывала, но так, как умела. Скрежетала зубами, рвала на себе волосы и пыталась отыскать возлюбленному хоть какие-то оправдания. Мы все в каком-то роде эгоисты! И если нуждаемся в ком-то, то мечтаем, чтобы он всегда был рядом — пусть хоть единственным зрителем в театре одного актера. Приживусь, приспособлюсь, не сахарная. Вот про детей забыла поинтересоваться — они у меня могут быть или на фиг уже детей, раз я вся из себя такая непобедимая? А не буду ли я становиться все хуже и хуже? Буду, конечно, это неизбежно: если нет никаких ограничителей, со столетиями любую мораль сотрешь, лишь бы хоть что-то интригующее испытать.

Василий, будучи свидетелем моих терзаний и размышлений в воздух, пытался поддержать:

«Он звонил юристу. Собирается передавать фабрику без суда. Он задабривает тебя, Люба. Показывает, что теперь ты сможешь совершить много добрых дел, пока не станешь курвой. Или он их совершит, чтобы поднять тебе настроение».

Мне и это не помогало справиться с апатией — до сих пор тошнило от воспоминания, как Гриша прижал меня к двери и не обращал внимания на протесты. Мой возлюбленный, мой любовник, мой самый классный собеседник показал себя в полной красе — и ведь знал, что я не из тех, кто способен просто принять какой-то выбор, если в нем есть грязь! Вася продолжал утешать:

«Ты можешь требовать от него хороших дел. Он хочет видеть тебя на своей стороне, и такие уступки для него мелочи!»

Я угрюмо ответила:

— Похоже, бессмертие сделало меня мудрее, Васек. Оно все покрыло неоднозначностью. Вот например, это дело, которое казалось кристально ясным: теперь фабрику будут возглавлять люди, не имеющие ни малейшего представления о бизнесе. Или, по крайней мере, точно не такие же конкурентоспособные, как Гриша. Все его подчиненные получали высокие зарплаты — и он мог это позволить, поскольку рентабельность зашкаливает. Из-за его продвинутых вкусовых рецепторов! В воду не надо глядеть, чтобы понять — дальше так же не будет. Гляди-ка, Васек, я сделала хорошо для наследников, но плохо для сотрудников…

«Не хорошо и не плохо, а справедливо», — вынес вердикт Вася.

— В том-то и дело, — я горько усмехнулась. — Любое «хорошо» — для кого-то «плохо»! Кто я такая, чтобы нести ответственность за каждое решение? Какой-нибудь гребаный направитель истории? Сильно сомневаюсь. Мир должен течь сам — как раз за счет плохих и хороших решений всех, а не избранных.

У Васи закончились аргументы:

«Слишком много думаешь. У меня уже башка трещит».

***

А через три дня до меня дошло. Я из института просто летела домой, задыхаясь от нетерпения.

— Вася, ты здесь?! Я знаю, что делать! — от переизбытка накатившего восторга я не могла усидеть на месте. — Знаю, что сделать правильное — где навести порядок! Вася, стучи быстрее, ты срочно нужен!

Он оказался рядом и попытался что-то написать, но я скинула спиритическую доску на пол, лишая его права голоса, пока не выскажусь:

— Встань перед моим лицом! Я буду выдыхать бессмертие в тебя. Если получится, то сразу же ищи человека, который только что умер! Я вообще перестала понимать, где черное, где белое, но это определенно хороший поступок. Не знаю, сколько отведет тебе Смерть после, но я хочу тебе дать шанс дожить еще одну жизнь, перестать быть козлом, заслужить право встретить на небесах мать и сказать ей все, что так долго хотел сказать!

Деревянный курсор задвигался прямо по линолеуму, но я не стала оборачиваться:

— Возьми этот шанс, Вася, и используй его как надо! Я как придумала это — у меня душа сразу на место встала. Потому что подобное — и есть Добро, понимаешь? Простить кого-то до самопожертвования и прожить свою короткую человеческую жизнь без боязни того момента, когда окажусь в верхней строчке Смерти! Бессмертия не существует — оно обрывается или концом мира, или непроходимой скукой! Ты передо мной? Я, Чистильщица, прошу тебя поучаствовать в своем же спасении!

После этого зажмурилась и начала активно дышать вперед: короткие вдохи и длинные, проникновенные выдохи. Минут через пятнадцать почувствовала себя полной дурой. Собственно, и сама процедура мне не до конца была ясна, и решения Васи я так и не узнала. Но еще почти час стояла с открытым ртом и дышала. Если Григорий снова висит тучей над моим домом и наблюдает, то он рискует умереть со смеху до конца своего бессмертия.

Спиритическая доска отвечать мне не хотела, потому пришлось вспомнить о том, что я снова человек со слабостями, и отправиться готовить ужин. Но настроение, так долго лежавшее на дне, выправлялось. Даже если не удалось, само это решение — бескорыстное, сострадательное — говорило о том, что я обязательно найду такой путь, который будет безупречно чистым.

Гриша позвонил через неделю после последней нашей встречи:

— Все еще размышляешь, моя Любовь? Обычно ты быстро справлялась с осознанием.

— Нет, Гриш, не размышляю. И, кажется, готова снова с тобой встречаться. Как насчет прогулки в парке?

— Па-арк? — недовольно протянул он. — Я так сильно соскучился, а ты намереваешься мучить меня весенним парком?

— Нет, я намереваюсь научить тебя ловить радость от всего, что есть замечательного вокруг! Свободен в субботу? Ты уже безработный или только готовишься?

— О, то есть шпион к тебе окончательно переселился? Мило. Он совсем страх потерял — передо мной больше не отчитывается.

Я закончила разговор чем-то нейтральным, а про себя отметила, что Гриша озаботился пропажей Васи. Но Вася и у меня уже несколько дней не показывался — я звала и не получала ответа. А из того вытекало сразу два следствия: эксперимент с Васей скорее всего оказался удачным — и теперь призраку незачем держаться могущественного товарища, а сам Григорий не знает о том, что я сделала. И отлично — лучше ему не знать, тогда я успею совершить еще много добрых дел его руками. Плюс смогу снова раствориться в счастливой влюбленности: я всего лишь человек, потому мне необходимы человеческие радости и страсти. Но внутреннюю дилемму — как так можно относиться к тому, кто показал свое истинное «я» — разрешила просто: ультиматумы, ласки и уговоры все еще можно направить на благо.

Свидание, кстати говоря, прошло прекрасно — как в старые добрые времена, когда я еще была погружена в собственную беззаботность. Началось оно в парке, продолжилось в кафе, а заканчивалось несколько раз подряд — то в парке, то в кафе, то в спальнях по очереди. Очень легко не думать, когда думать не дают.

— И куда он делся? — вопрошал Гриша за завтраком, который сам же приготовил. А я не могущественное нечто, способное противостоять подобному искушению — есть самое вкусное из возможного. Интересовался Григорий о Васе, и далеко не в первый раз, просто мне удавалось постоянно уходить от темы.

— Ты без домашнего питомца соскучился? — я подкалывала. — Зачем он тебе — за мной следить? Так я тут сижу — следи.

— Да нет… просто странно. Крутился постоянно здесь, скотина назойливая, и исчез.

Я искоса глянула на него. А может, у Гриши такая форма привязанности? Хотя о чем я? Нет у него никакой привязанности ни к кому — только эгоизм: я приношу ему радость, потому я обязана быть рядом; Вася приносил некоторую пользу, потому и он должен вертеться поблизости. Невольно тяжело вздохнула, хотя пыталась в последние дни отгонять от себя эти неприятные мысли, которые все равно ни к чему не приводят. Но Гриша подобные выдохи не пропускает — он прищурился и продолжил:

— И это не единственная странность, моя Любовь. Например, ты теперь менее уязвима к травмам, а любые повреждения должны заживать буквально на глазах…

— О чем это ты? — я нахмурилась.

— О засосе на твоей шее. Возбуждающе выглядит.

— Так это ты оставил! — возмутилась и подтянула ворот рубашки чуть выше. — Совести нет! Мне в институт завтра в водолазке идти?

Он ответил с легкой улыбкой:

— Проще найти водолазку, чем у меня совесть.

Мне осточертела эта тема, да и не хотелось его еще сильнее насторожить, потому отодвинула опустевшую тарелку и встала:

— В общем, вы тут сами с отсутствующими рудиментами разбирайтесь, а мое сердце требует развлечений!

— Опять в какой-то комнате убираться? — сразу догадался Гриша. — Люба, ну хоть иногда бери себя в руки. Я домработнице за это плачу!

— Ей плати, а меня удовольствия не лишай! — распорядилась я. Но в арке обернулась и добавила: — И не ищи Василия. Он меня всегда раздражал — и если сгинул, так только лучше.

— Как прикажешь, душа моя!

Последнее прозвучало иронично, но если разбирать досконально — а при уборочке всегда получается именно досконально — то он впервые назвал меня так, вместо обычного «моя Любовь». Но в этом есть смысл, который сразу не уловить: у этого древнего эгоиста нет души и совести, но сама я, мое мнение, отчасти такой недостаток компенсируют. Вот только что получено очередное доказательство: он не будет искать Василия и тем самым предоставит ему некоторую свободу, плюс монетка в копилку добрых дел.

— Люба, — Гриша позвал минут через двадцать, когда я с удовольствием протирала пыль на полках в самом дальнем кабинете. — Что тебя беспокоит? Или иначе — каким количеством карат можно перекрыть твою обиду?

Я вначале заставила себя улыбнуться, лишь затем повернулась:

— Кажется, ты меня по привычке с кем-то путаешь, дорогой? Все пройдет, только продолжай быть милым.

— Но я вижу, что стоит мне только на несколько минут оставить твои рецепторы без раздражителя, как ты погружаешься в какие-то грустные мысли. Поиграй со мной в психолога — вытащим все наружу. А потом, если хорошо справишься, я поиграю с тобой в гинеколога.

Усмехнулась и качнула головой:

— Все в порядке, Гриш. Это я тебе как психолог утверждаю — нельзя изменить человека, он может измениться только сам. Мне нужно время к этому привыкнуть.

— Я меняюсь! — заверил он, но я ни на грамм не поверила. — Открой глаза, моя Любовь, я переписываю собственное прибыльное производство проходимцам! Я слил хренову тучу денег на инвалидов, которым ничем не поможешь!

— Молодец, — похвалила я без азарта. — Но все эти действия никак не связаны с бескорыстным самопожертвованием. В тебе его просто нет и никогда не будет. Ты ведь умный, не заставляй меня объяснять, дай время привыкнуть.

Он грязно выругался — как сплюнул себе под нос. Я не прислушивалась, но все равно уловила, в каком именно гробу он видал самопожертвование и прочие идиотские штуки, придуманные людьми, чтобы ощущать себя значимыми. А он, мол, значим сам по себе — для существ его уровня все эти финтифлюшки ни к чему. И если я продолжу его упрекать, то он снова начнет планировать конец света — вот тогда-то я и осознаю, что была не права.

Просто молча пожала плечами — дескать, я ведь не упрекаю, он сам это придумал зачем-то. Будь он человеком, то психолог на моем месте решил бы, что Гриша сам себя за что-то упрекает.

Нецензурная тирада была бесконечной — он вообще в этих делах умелец, каких поискать. Хороший навык, пригодится в реализации лаптей позже. К моему облегчению, эпический спич был прерван звонком его сотового. Услышав знакомое имя, я заинтересовалась и отложила тряпку, проследовав за ним в коридор.

— У Татьяны что-то случилось? — полюбопытствовала я, когда он закончил разговор.

— Ты у нее случилась! — ответил он непонятно, но смилостивился и решил объяснить: — Она должность наверняка потеряет — новым владельцам старая секретарша не нужна. Просит меня взять ее с собой — в ремесло или куда я теперь подамся. Давай, моя предсказуемая Любовь, начинай говорить, что я обязан это сделать, чтобы ты улыбалась. Как я могу не пристроить твою подружку, верно?

Я то ли скривилась, то ли улыбнулась — в общем, вышла та еще гримаса. Дело в том, что Татьяна со мной перестала разговаривать. Сразу после того, как я сообщила ей о «подарке». Дальнейшее пересказать не успела, поскольку она не брала трубку. Но это вряд ли бы ее умаслило. Татьяна попросту не могла пережить новости, как мне, всей из себя недостойной, вручили такой презент. Она-то и умом, и внешностью посолиднее, ан нет, пролетела в лотерее. И звонит она теперь Григорию не потому, что отчаянно боится остаться без рабочего места, — наверняка все еще теплит надежду и себе подобный куш отхватить.

Потому я и ответила как можно равнодушнее:

— Делай, что хочешь, Гриш. Татьяна точно не пропадет, ее на любую вакансию с руками и ногами оторвут. Но если лапти пойдут неплохо, то не забывай, что она моя подружка.

— Злостная манипуляторша! — обрадовался Григорий, быстро забыв о плохом настроении.

Вот так мы теперь и сосуществовали — самый настоящий военный нейтралитет, к которому я так долго шла. И расстаться сил нет, и мир бросить без присмотра совесть не позволяет, но все отношения строятся по правилам грубого диктата — с волками жить, как говорится. Особенно с волками, которых невозможно взять и разлюбить.