Глава 25

То ли Гриша не такой мудрый, то ли в его плане был прокол, то ли мы вовсе не поспешили, а наоборот, ускорили. Близость с ним изменила меня за несколько дней. Очнулась я в какую-то из сред, когда собиралась в институт и ругалась:

— Тетради по аудиту нет, а сегодня лекция!

— Сгонять? — Григорий все еще потягивался в постели. — Дай мне ключ и восемь минут.

Я мотнула головой, один раз можно и без тетради обойтись, но только в этот момент будто бы проснулась посреди собственного сна. И когда все это успело произойти? Когда я практически переехала в его апартаменты, или он практически переехал ко мне, а сутки начали отсчитываться только утренними звонками будильника?

Отказалась, чтобы он меня подвез, как делал вчера и позавчера, отговорилась предстоящим сложным днем — будет лишним начинать его с автомобильной гонки. Но на самом деле я силой воли вырвала себя из бесконечного блаженства, чтобы глянуть на него со стороны и хорошенько подумать.

Влюбилась, конечно. А секс добавил влюбленности перца и седативов. Утонула в каком-то тумане, где даже на работу отправлялась в веселой компании, а сразу после уборки мы оба могли уже ни в чем себе не отказывать. Потеряла последние ориентиры… и случилось то, что Григорий предсказывал — видимо, его план все-таки оказался логичным. Я резко, будто уже прыгнув с моста, вдруг начала делить события на правильные и неправильные. С одной стороны, пока я рядом со Злом, у него связаны руки — мною. Для бесчинств времени не остается. С другой, разве хороший человек может влюбиться в того, кто убивал и собирается убивать людей, который даже не определился, с какой степенью жестокости будет усмирять законных наследников бывшего директора мармеладной фабрики? Запоздало, едва протирая после дремы глаза, во мне просыпалась совесть — вернее, врожденное стремление во всем неправильном навести порядок.

Впервые в жизни я ощутила, что думать бывает больно — начинаешь, и тут же накрывает несостыковками, душевными резями. Я Чистильщица, таковой и останусь. Но он Зло — нелепо полагать, что его сердце можно вычистить добела. Так и где поставить границу, чтобы не перестать быть собой… но пока и не разрывать ту связь, которая так приятно установилась и продолжает крепнуть?

В этой дилемме мне никто не мог помочь: Василий неизбежно хвалил, Татьяна неизбежно ругалась, сотрудники фабрики всем коллективом махали, издали завидев меня: они все еще не забыли, кто их босса случайно преобразил. И ведь правы, черт их дери! Я мимоходом навела кое-где порядок и тем возложила на себя неподъемную ответственность.

Мои изменения внимательный Григорий заметил почти сразу. Он несколько раз пытался вытянуть из меня, что происходит, но я шутливо уходила в сторону. В какую-то из пятниц твердо вознамерилась попросить о небольшом перерыве в отношениях — только для того, чтобы в разлуке самой очнуться и принять верное решение.

Но он за ужином неожиданно предугадал ход моих мыслей:

— Ты ведь не хочешь расстаться, моя Любовь?

— Я не… хочу, — произнесла неуверенно и так, что в ответе ответа как такового и не прозвучало.

— Кажется, кому-то нужно накинуть пару оргазмов, — он улыбался легко. — Сегодня я тебя свяжу — и не вздумай возражать.

Сначала задрожала от предвкушения, но через пару секунд заставила себя остыть. Ведь это и есть его способ решения любых проблем! Хмурюсь — на тебе оргазм. Трудный день — на тебе расслабляющую ванну, а потом оргазм. Плохая оценка за контрольную — на тебе смешные разговоры, заставляющие забыть обо всем, потом ванну, потом оргазм. И плевать на то, что так я еще больше погружаюсь в счастливое небытие. Хоть амулет надевай, честное слово, чтобы тошнота в мыслях исчезла!

Гриша продолжил спокойно, не выдавая, что его в моем состоянии тревожит:

— Видимо, ты все-таки начала делить на грязное и чистое. Может, я какой-нибудь гребаный пророк, а не Древнее Зло?

Я встала, забыв о потрясающей лазанье на тарелке, и заявила решительно:

— Точно, пророк. Потому сегодня я отправлюсь домой. Подумаю, где правильное, а где неправильное!

— А лучше оставайся, — он призывно улыбнулся. — Уладь с собой все дилеммы и начинай ставить мне ультиматумы. К примеру, ты мне минет, а я завтра утром собираю юристов и переписываю фабрику на наследников. Видишь, любую игру можно сделать интересной, стоит только захотеть.

— В том-то и проблема! — зашипела я. — Вижу, что от тебя всего можно добиться — угрозами, шантажом, уговорами или лаской. Но это не делает самого тебя лучше. Ты грязь, Гриша, по природе своей. И я была обречена тебя полюбить — для меня же не могло быть мужчины привлекательнее, чем с таким бардаком внутри! Это чистое чувство, абсолютно предсказуемое. Но оно не делает чище тебя!

— У-у, значит, нужно твои ультиматумы сделать более сложными…

Он не понимает, или только делает вид, поскольку имеет все основания полагать, что я прокричусь и сдамся, как десятки раз до того сдавалась. В порыве раздражения я забылась — подлетела к двери и, едва коснувшись ее, сумела распахнуть. Но не вылетела на свободу, а развернулась к мужчине, который остановился в проеме, и закричала, обвиняя:

— Видишь?! Вот об этом я и говорю! Это знак — во мне становится столько черного, что я твою идиотскую дверь без труда открываю!

— Это не знак, а показатель, — поправил Гриша. — Того, что ты сейчас очень злишься — на себя саму. За то, что влипла в такую грязь, которой раньше не знала, но и выдрать себя из нее не можешь. И к этому ощущению можно привыкнуть, моя Любовь.

— Ну уж нет, не собираюсь я привыкать! Тогда выход один — никогда больше тебя не видеть!

Я выкрикнула подобное от переизбытка нервозности, вряд ли пока всерьез полагала, что мне хватит духу. Но слова прозвенели, сотрясли воздух. Или этот грохот раздался уже не от меня?

Сильно вздрогнула, осознавая, что открытая дверь с размаху захлопывается, а меня относит назад ветряной волной. В страхе обернулась вновь, уже ожидая разглядеть на лице почти всегда спокойного Григория всплеск ярости.

Ошибки не было — он словно даже побледнел, медленно приближаясь ко мне, а черные радужки глаз расплывались острыми лепестками и с каждым шагом краснели. И это была не известная мне страсть, а буря.

Я снова бросилась к двери, но не успела даже коснуться — Гриша перехватил меня за плечо и развернул, с силой прижимая спиной к поверхности. В такую эротическую игру мы тоже играли — весьма замечательно, но вот именно в этой сцене не содержалось ни капли чувственности.

— Кажется, придется форсировать события, моя Любовь, — угрожающе произнес Гриша мне почти в губы. — Интересно, бессмертие сдвинет твои приоритеты в какую-то сторону? Безусловно! — он ответил сам себе.

А я испугалась:

— Не смей! Я уже говорила, что не хочу!

— А я вижу, что ты сводишь себя с ума. Так не правильнее ли не оставить тебе выбора — тогда сможем сходить с ума вместе…

Отбиваться и кричать было бессмысленно. Но через пару секунд я вообще перестала отслеживать происходящее — он начал как с поцелуя или своего питания, но потом вынудил меня ловить уже его выдохи, не оставляя права выбора. Я визжала, царапала ему лицо, пока не утонула в невозможности, но и энергия куда-то пропадала — черного внутри становилось так много, что оно не вмещалось, потому съедало все мешающее. Перед тем, как потерять сознание, я определенно смогла выдавить слово «Ненавижу».

***

Очнулась в одной из спален, медленно огляделась — вот именно здесь мы еще и не успели побывать в поисках разнообразия. Почти сразу накатили слезы, но я попыталась зажмуриться и заново осознать.

Бессмертие может быть подарком, бесспорно. И, вполне вероятно, когда-то я сама бы о нем попросила — даже представляю эти формулировки: «Хочу быть с тобой вечно, милый. Да к тому же у тебя такой дурной характер, что с моей стороны будет преступлением оставлять тебя без присмотра…» Но гигантская разница в том, прозвучало мое желание или нет. В моем случае произошло настоящее насилие — оно именно таким и было, если вспомнить, что я из последних сил сопротивлялась, а он продолжал. Давно зная, кем он является, я впервые увидела подтверждение — Древнее Зло делает то, что хочет. Он даже любить будет так, как удобно ему.

Гриша оказался рядом — я чувствовала, хоть на него и не смотрела. Заметив, что я уже в сознании, начал монотонно инструктировать:

— Скоро привыкнешь, моя Любовь. И простишь, поскольку поймешь, что я сделал самый правильный выбор за нас обоих. Мы любим друг друга, поскольку противоположности притягиваются. И по этой же причине никогда друг другу не надоедим.

— Нет, ты просто эгоист, — равнодушно заметила я.

— Пусть так!

— Пусть, — согласилась, поскольку стало вообще все равно. — Просто эгоизм к любви не имеет никакого отношения. Но продолжай говорить — хоть самому себе будешь казаться древним мудрецом.

Он усмехнулся — показалось, что невесело. А у меня внутри на самом деле все приходило в видимость порядка. Ну, решили за меня, и что? Зато у меня теперь есть ресурс когда-нибудь отплатить тем же. Сейчас я получила возможность не только смириться, но и пережить больную любовь этого больного существа, в котором все неправильно. И про эгоизм подумать хорошенько — быть может, даже какую-нибудь диссертацию на эту тему защитить. Сто диссертаций. Я же теперь во времени не ограничена.

— Чувствую истощение, — призналась без лишних эмоций. — Там от ужина что-то осталось?

Он так вдохновился спокойным разговором, что унес меня в столовую на руках, а кормил с восторгом, будто собственное дитя, — спасибо, что не с ложечки.

Я через полчаса окончательно отдышалась и даже начала проявлять любопытство:

— То есть меня теперь убить невозможно?

— Возможно — все-таки ты рождена человеком. Твое тело сделалось бессмертным, но при очень большом рвении от него можно избавиться, а сознание уничтожить заклинанием — отправить твою душеньку туда, где ей место. Будешь осторожна — никому и в голову не придет разносить тебя частями в разные концы света.

— Здорово как, — безрадостно отозвалась я. — В крайнем случае буду знать, чем закончить, если заскучаю.

— Не заскучаешь, если останешься со мной, — пообещал тот, которого лично я считала умирающим от скуки. — Слушай дальше. Бессмертие исчерпаемо, им следует делиться бережно и с большими временными промежутками, чтобы оно успевало восстанавливаться. И никогда, ни при каких обстоятельствах не делись им с умершими или теми, кого уже не спасти. Последние уже в списке Смерти — она отступится только на время их жизни, но за счет твоего бессмертия. Выходит очень неравная сделка, хотя Смерть имеет право устанавливать свои правила.

— Умершими? — это меня окончательно обескуражило. — А как же тело?

— Тело — дело наживное. Даже самая слабая душонка, выдернутая у Смерти, может найти себе готовое тело — вон сколько людишек каждый день помирает, но только потому, что они в списке стоят на первых строчках. Ей души нужны, а тела она вполне готова оставить в покое — все равно ждать недолго, несколько десятилетий для нее не срок.

— Как это все муторно, — я даже не пыталась изображать буйную радость.

Но Григорий все равно вдохновлялся моим интересом и терпеливо отвечал на все вопросы — с его точки зрения, он сделал мне неоценимый дар, но непременно был обязан добавить правила эксплуатации, дабы нас обоих обречь на вечное счастье.

К вечеру я все-таки собралась домой, объяснив:

— Переварю все без тебя. На вечный твой эгоизм ведь тоже надо настроиться.

— Моя Любовь, ты…

Я перебила:

— Не дави, моя любовь, ты уже передавил. А натрахаться еще успеем — не приелось бы. Чувствуешь, у меня даже лексикон твоим делается?

Он, к счастью, не настаивал. Хотя это ведь тоже часть манипуляции — Гриша прекрасно понимает, что правильнее теперь дать мне остыть. А уже после, готовенькой и голенькой, вернуться в его объятия без претензий и сомнений. Но я была потрясена — даже не тем, что произошло, а как это произошло.