Глава 15. В казарме

Борат опустил меня на какую-то лежанку у стены, но я тотчас вскочила на ноги и попыталась вернуться к двери. А потом остановилась в двух шагах от нее, поняв, что никто меня не преследует. Отвернувшись, Борат стоял у стола и что-то пил из большого кувшина, держа его обеими руками. Я мельком оглядела мрачное, полупустое помещение размером примерно пятнадцать на двадцать метров. Из мебели только деревянный стол, стулья, пара сундуков и четыре кровати вдоль стен.

На полу видны остатки мозаики — черные квадраты с белыми кругами внутри, на одной из стен я также заметила следы росписи, но сейчас рисунок почти не рассмотреть — над ним хорошо поработало время или сами квартиранты этого мрачного общежития, только и сохранились, что две тонкие руки в браслетах и кудрявая макушка, видимо, здесь прежде была изображена танцовщица, но я не уверена.

— Зачем ты меня сюда притащил? Хочешь экскурсию провести, на ночь глядя? Прости, никакого желания не имею. Раз не можешь вывести из дворца, отведи обратно.

Борат медленно повернулся ко мне, вытирая тыльной стороной ладони нижнюю часть лица. Пару секунд соображал, что мне ответить, потом наконец выдал.

— Могу вывести, но не сделаю этого. Фурий будет в ярости. И кто ты мне, чтобы подставлять свою шкуру.

А ведь он был прав, я ему никто. У меня даже денария нет, чтобы отблагодарить. Есть, правда, колечко с камешком, но я не знаю его цену. Да что ему мое жалкое колечко по сравнению с преторианскими привилегиями… Тем более, он у Фурия чуть не любимый «цепной пес».

Я понуро подошла к стене и с досады принялась отколупывать остатки краски с облезлой фрески. Так хотелось домой, в свое время, даже к муженьку Ромке, если бы это было непременным условием возвращения. Того хоть знаю, как облупленного, а с этим древним солдафоном мне о чем говорить…

— Пить хочешь?

— Нет, спасибо.

— А есть? — с какой-то даже надеждой в голосе спросил Борат, брякнув о стол кувшин, который все еще держал в руках, — я могу фасолевую похлебку принести или пшенную кашу. Это тебе, конечно, не устрицы цезаря, но другое тут редко бывает, разве что, когда Фурий накрывает нам столы в честь праздника.

— Обойдусь!

— Ну, как знаешь.

Повисла долгая пауза, и пока она длилась, при свете масляного светильника я успела удачно отодрать со стены макушку плясуньи, усеяв пол ошметками крашеной штукатурки. Потом я добралась до кирпичной кладки и уже подумывала заняться нарисованными руками, поскольку очень хотелось чем-то занять свои, но в комнату ввалился здоровенный детина, кажется, рыжий и злой.

Он сначала не заметил меня, потому что сразу направился к столу, бросил на него сумку, в которой что-то звякало и, бурно жестикулируя, начал рассказывать Борату о том, как насыщенно прошел его выходной.

— Волюмния — старая сука опять разбавляет пойло, а петухи были пережарены, я сказал, что ноги нашей больше не будет в ее «Поросенке». Тарквиний разбил нос Ликию из-за хитрой бестии Квинты, но мягкозадой тоже досталось, зачем обещала двоим одно время.

— Тише ты! — попытался остановить фонтан его речей Борат, хотя совершенно зря, я с любопытством прислушивалась к отголоскам чужого мне мира древнеримских улиц с их дешевыми закусочными, лавчонками, борделями, банями, муравейниками многоквартирных инсул и беломраморными домами богачей.

Борат красноречиво дернул подбородком в мою сторону и детина, ворвавшийся в комнату как ураган, наконец оглянулся на меня.

— А это что еще за тощий цыпленок? Ха-хай! Ты прежде не водил сюда девок, она служит во дворце? Миленькая!

"М-да, видимо, на знатную матрону я не тяну даже во мраке ночи…"

— Добрый вечер!

И зачем только меня потянуло здороваться с этим рыжим, по-солдатски коротко стриженым парнем, наверное, просто надоело стоять безголосым столбом.

— Ага… — он развел в стороны свои огромные ручищи и направился ко мне, кажется, широко улыбаясь, но я не уверена, потому что плохо было видно его лицо при слабом свете огонька на столе.

— Борат! — испуганно пискнула я и отпрыгнула в сторону.

Наконец-то тот догадался прийти мне на помощь, просто придержал товарища за плечо и потянул на себя.

— Марк, не лезь, она моя гостья!

— Да ты что?! — наигранно изумился Рыжий, — так мне лучше уйти? Сказал бы сразу, что вам надо остаться вдвоем.

Борат только кивнул, отчего-то шумно вздыхая, меня все это начинало немного тревожить, пора бы и самой честь знать, я тоже здесь заметно задержалась.

— Мне нужно идти, проводи, пожалуйста, до… до нашей комнаты.

Так-так… Борат же еще не знает, что я переселяюсь из его дворцовой «конуры», хотя вопрос вроде бы даже не решен окончательно, а уже ночь, придется будить Афеса, грек начнет ворчать. Может, потерпеть еще немного соседство солдата, вроде бы он ничего плохого со мной делать не собирается, тем более сегодня остается в казарме.

Пока я раздумывала, где мне все же придется пробыть до утра, Рыжий с подмигиваниями, смешками и ужимками успел покинуть помещение, а едва за ним захлопнулась дверь, Борат сухо пояснил:

— Вряд ли еще кто-то явится. Антоний ушел с Крассом, Манлий задержится у родных, у Марка должно хватить ума сюда больше не соваться.

— Вы живете тут вчетвером? — догадалась я, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Давала о себе знать накопившаяся за день усталость и сегодняшняя нервотрепка. Скорее бы умыться и вытянуться на какой-то постели, немного проанализировать минувшие события, продумать план дальнейших действий.

— Так и есть. Но этой ночью никого тут больше не будет. Останься.

Он приблизился ко мне будто крадучись, упругим, почти бесшумным шагом, и я невольно отшатнулась назад, пораженная ощущениями своего тела. Что-то во мне сейчас искренне отзывалось на присутствие этого мужчины. Какое-то смутно знакомое, давно забытое волнение, горячая волна с головы до ног и желание… желание… нет… быть такого не может. Неправильно в моей ситуации так опрометчиво себя вести.

— Бо…Борат, я же повода не давала, я не дразнила тебя… найди другую…

Едва я произнесла эти слова, как в душе тут же заплескалась обида. Мне вроде бы и дела нет до преторианца, а отчего-то грустно представить, что он может обнимать и целовать другую женщину.

— Просто останься. Я к тебе не прикоснусь, если не хочешь.

Он будто поперхнулся, шумно сглотнул — я видела, как дернулся кадык у его горла. Снова отвернувшись от меня, Борат подошел к лежанке, разгладил руками покрывало и сделал приглашающий жест.

— Можешь лечь здесь, я займу койку Марка.

— Зачем мне оставаться? — еле слышно прошептала я.

Нет, он сейчас ерундой занимается! Отвел бы меня во дворец и спал себе спокойно, раз выдались внеплановые часы отдыха. Помощи от него не дождешься, тем для беседы не предвидится, трогать ему меня нельзя, кажется, он опасается гнева Фурия… О-ой! При мысли об этой царственной сволочи у меня даже кулаки сжались сами собой.

— Слушай, Борат! Вот как ты думаешь, цезарь твой — скрытный гад или просто чокнутый извращенец?

— Не надо так говорить об императоре! — чуть ли не угрожающе заявил гвардеец.

Ух, ты, оказывается, тема для разговора все же нашлась. У меня даже откуда-то появились силы для спора.

— А если бы он приказал меня убить? Ты бы выполнил? Ну, отвечай уже начистоту!

Видимо, вопрос мой застал его врасплох — Борат тяжело плюхнулся на свои пристеночные нары и крепко задумался.

— Нет, ты еще нужна Фурию… Он бы не стал, но… мог бы приказать что-то другое.

От жуткого предчувствия у меня даже ладони взмокли и пересохло во рту. Я ткнула пальцем в запотевший на вид кувшин.

— Там вода?

Борат неопределенно мотнул головой.

— Кальда. Это слабое вино с медом. Только уже остыло. Его нужно горячим пить, тогда хорошо.

— Пойдет!

Кувшин оказался непривычно тяжелым, я вспомнила, как ловко управлялся им Борат, и попыталась приподнять выше груди. Да он полнехонек…

Сделав несколько осторожных глотков и убедившись, что напиток не слишком крепок для меня и приятен на вкус, я вдруг ощутила острый приступ голода. Я же с обеда и крошки хлеба в рот не брала, переживая свои невзгоды, а сейчас уже близится полночь.

С глухим стуком я вернула кувшин на место, немного расплескав напиток на стол и себе на руку. Вот незадача! Придется вытирать ладонь о свою тунику, ведь салфетки или полотенца-тряпки рядом не нашлось. Зато теперь после легкого вина еще больше хочется есть. Может, набраться наглости и попросить у Бората еды… Хм, что-то он не торопится вести меня во дворец. И как будто я сама туда не спешу.

— Знаешь, я бы попробовала вашей солдатской каши немного.

— Сейчас принесу.

Хм… может, мне убежать, если он уйдет, не заперев двери… Как бы не заблудится в этой казарме, а то еще нарвешься на рыжего Маркуса или его дружков.

Но какие-то ларвы опять дернули меня за язык.

— Ты так ухаживаешь за всеми ночными гостьями?

Борат замер, чуть ссутулившись у самой двери, а мне стало стыдно и страшно. За что я так подкалываю его, он ничего плохого мне не сделал, ну, попытался склонить к интимной близости, так ведь не настаивал после моего протеста, хотя и здорово напугал.

— Борат, прости! Я много лишнего болтаю, это верно. Но если бы ты знал, как все здесь мне кажется чудным, странным, не похожим на мою прежнюю жизнь. Вот я думала, что с владыкой вашим нашла общий язык, а он из меня стриптизершу сделал, я не знаю, что будет дальше. Борат, я очень его боюсь и деваться некуда. И я тебя не дразню специально, это получается как-то само… Прости!

Стоя перед ним растерянная и дрожащая, я нервно сжимала себе руки. Наверно, при этом еще лепетала всякую чушь, потому что он даже слушать не захотел, потер лицо растопыренной пятерней, потом глухо скомандовал.

— Сиди здесь и даже не пробуй удрать! Я принесу еду.

И зачем ему надо со мной возиться… Преторианцам здешние рабыни не отказывают, а на выходные можно зайти в публичный дом, выбрать хоть сразу несколько прелестниц, не говоря уж о работницах таверн, по высшему разряду обслужат.

Может, я ему нравлюсь… А вот рыжий Марк назвал меня тощим цыпленком. Ну, там в бане реакция Бората на мою наготу была обычной мужской реакцией на голые сиськи. Фух! До сих пор мороз по коже и в носу першит от вони этого драгоценного масла. Борат прав, поживешь среди этих благовоний, будешь рад провести ночь в унылом солдатском бараке — в келье на четыре персоны.

Но почему же сразу унылом бараке? Я подошла к двери и слегка ее приоткрыла — мужской гогот дальше по коридору не смолкал, теперь к нему прибавилась веселая песня, я почти различала слова. Озорной молодецкий голос басовито вещал про раздвинутые ляжки, а потом он же брал тоном ниже и что-то отвечал, подражая женскому писклявому голоску… Ох, ну и пошлятина!

Когда Борат вернулся с оловянной миской в руках, я уже чинно сидела на его кровати, сложив ручки на коленях, как хорошая девочка. Я просто была голодна. Нет, я не продала бы душу и тело за ломоть хлеба и даже если сверху на краюшку положить добрый кусок еще мокрого от рассола овечьего сыра… ммм… я все равно оставалась бы стойкой. В голове немного шумело, наверно, это медовое винцо дает о себе знать.

Я старалась есть медленно и аккуратно, но все время чувствовала на себе пристальный взгляд солдата, сидящего напротив, — это немного отвлекало, а пшенная каша оказалась вкусной, только почему-то в ней попадались еще и разваренные фасолины, но это уже пустяки, может, казарменный повар одной поварешкой раздавал оба блюда, чай не на пиру у вельможи.

Сытая и довольная, я решила из вежливости задержаться еще немного, а уж потом настаивать на моем возвращении во дворец. Тем более, обстановка сейчас вполне располагала к дружеской беседе, есть возможность узнать друг друга получше.

Борат тоже расслабился, развязал шейный платок, снял нагрудник и остался в одной синей тунике. Пока он передвигался по комнате, я бросала на него взгляды украдкой, чувствуя в груди все то же приятное волнение. А потом он сел на кровать и сказал, чтобы я к нему присоединилась, потому что на стуле жестко и неудобно.

И еще Борат вытащил откуда-то плащ и предложил мне в него закутаться, наверно, заметив, как меня трясет. Только вот отчего, в комнате было, конечно, не жарко, но и замерзнуть я не могла.

Теперь мы сидели в полуметре друг от друга на солдатской кровати, и я из приличия пыталась завести непринужденный разговор. Еще в саду я заметила на щеке преторианца длинную свежую царапину, вот и спросила, откуда она, на что последовал исчерпывающий ответ:

— Порезался во время бритья.

Я тут же принялась рассуждать по поводу условий проживания гвардейцев:

— Да как тут вообще можно бриться, наверно, и днем стоит полумрак, окошки-то у самого потолка. И зеркала нет. А где брать воду?

Борат усмехнулся моей наивности:

— Мало кто из нас бреется сам. В претории куча цирюльников, у каждой центурии свои брадобреи. Одни обслуживают только офицеров. Остальные солдат. И обычно это происходит на улице, при свете солнца. Вчера была очередь, а я спешил и вертел головой, вот и получил. Это из — за тебя.

— Я тут при чем! «Выдумал тоже!»

— Хотел разыскать тебя и спросить, зачем убежала ночью к Катону. Старик больше заплатит?

Я плотнее завернулась в темно-синий плащ и даже зачем-то натянула на голову капюшон. Очень хотелось высказаться по теме.

— Борат, у меня нет здесь любовников. Ни за деньги, ни просто так.

— Я знаю.

— Тогда зачем глупые вопросы задаешь?

— Я был очень зол. Зачем ты вчера вечером заговорила со мной, зачем принесла еду, чего ты хотела? Ты прежде и не смотрела в мою сторону, всегда задирала нос. Кто я такой для тебя…

— Ну, раз мы соседи я думала немного подружиться, а ты как Цербер накинулся, да еще потом наорал.

— Подружиться… это как?

Кажется, Борат искренне не понимал, что я имею в виду, но теперь я знаю, что он мне не поможет выбраться из дворца, в таком случае нужно ли нам дружить. А гвардейца вдруг потянуло на воспоминания.

— Хм… Ты сравнила меня с Цербером… Так звали моего первого центуриона. Он сразу меня невзлюбил, готов был содрать три шкуры во время выучки. Ох, нам и доставалось первые месяцы…

— За что?

— Таков порядок. Новобранцев нужно хорошенько гонять, тогда из них получатся толковые «мулы».

— В смысле — «мулы»?

— Настоящие римские легионеры, — с заметным оттенком гордости провозгласил Борат. — Сильные, выносливые, упорные, дисциплинированные бойцы, не ведающие страха.

— Еще отменные убийцы и завоеватели… — прошептала я еле слышно.

— Обязательно!

Борат резко поднялся и подошел к столу, чтобы снова хлебнуть из кувшина. Странно, неужели нельзя налить вино в кружку, которую предложил мне после того, как доела кашу. Оказывается, все это время посудина висела на крючке у кровати.

Впрочем, сейчас самое время откланяться, но я почему-то уже не хотела уходить… И даже подумывала развязать сандалии, чтобы забраться на койку с ногами.

— Борат, а как ты попал в солдаты? Я слышала, ты родился в пригороде Рима — твои родители обрабатывали землю.

— Кто успел тебе разболтать? — недовольно проворчал гвардеец, возвращаясь на кровать, причем уселся так близко ко мне, что пришлось отодвинуться.

— А что такого? Мне просто интересно знать.

— Обычное дело. Выдался неурожайный год, мы едва наскребли денег налоги уплатить, надо было еще закупать семена, мать хворала, отец выбивался из сил, а дядя Вескуларий подался в Рим, хотел стать оружейником. Прежде он служил в легионе Мария да был тяжело ранен и стал слишком хромым «мулом», неспособным таскать тяжести. Зато дома дядя научил меня обращаться с мечом, и я стал мечтать о лавровых венках и фалерах.

— Фалера — это медаль? — припомнила я.

— Угум, у меня их две, а венок за спасение товарища один — из сирийской компании. Под руководством легата Вителлия мы усмиряли диких парфян.

— А сколько всего длится твоя служба?

Борат нахмурился, совершая какие-то сложные подсчеты в уме, потом ему зачем-то понадобилось потереться носом о мое плечо, и если я отодвинусь еще дальше, то окажусь прижатой к самому изголовью. Тем временем мой собеседник продолжал рассказ:

— Я подписал армейский договор в восемнадцать лет, а в тридцать пять стал уже считаться ветераном. Однажды Юпитер помог мне спасти будущего цезаря от пары взбесившихся галлов. Наш Цербер потом их лично распял — они умирали до-олго. Вернувшись из германской провинции в Рим, благодарный Фурий Август забрал меня с собой и похлопотал насчет службы в претории.

«Что же получается, ему еще и сорока лет не стукнуло, а выглядит гораздо старше… Видать, много человек повидал, бывал в разных переделках».

— Сначала здесь на меня косо посматривали, считали выскочкой, да и положение Фурия оставалось шатким — сенат не принимал его всерьез, Тиберий мог передать власть другому внуку, но после его внезапной смерти завещание так и не нашли.

Фурия поддержала гвардия, он же всегда был благосклонен к солдатам, недаром вырос в калигах, — ну, так про него говорят, он много времени проводил в походах с отцом Германиком, одевался, как простой легионер, и «мулы» это ценили. Гм… Фурий и сейчас балует ребят подарками, вовремя жалованье платит. Мы — его опора… да…

Кажется, последние слова Борат произнес не так уверенно или ему мешало говорить мое плечо, от которого он все не мог оторваться. Я уже собиралась вскочить с кровати, как солдат опустил голову мне на колени, вытягиваясь на лежанке во весь рост.

От подобной наглой выходки я растерялась и вместо того, чтобы возмутиться, положила ладонь на его горячий лоб.