Глава 20

ИЛЬЯ

— Похоже, машина сломалась, — говорю, когда растерянный Никита открывает дверь.

Он топчется на пороге, бросает взгляд мне за спину, на мою Инфинити, дождь шумит и льет стеной, и расплываются лужи, мы с Олесей стоим мокрые.

— Впустишь? — перед его лицом взмахиваю замотанной рукой, привлекая внимание. — Обсохнем, я вызову мастера, если не починят — возьмем такси.

— Да не вопрос, — он оступает, и мы заходим в дом.

— Спасибо, друг.

У меня это вылетает легко, на автомате, мельком ловлю в зеркале свое отражение и ухмыляюсь, вижу фигуру Иры, тенью замеревшую в проеме и стягиваю мокрый пиджак.

Где вечер, там и ночь. Ей не вилка нужна была, а нож, и не в руку, а в сердце, ведь отступать мне некуда, позади пропасть, выженные мосты.

— Может, сейчас вызовете такси? — Ира переступает с пятки на носок и скрещивает ноги. Кивает на мою руку. — Тебе нужно в больницу, Илья.

— До свадьбы заживет, — напоминаю.

Она поджимает губы.

Не заживет на самом деле, и дело не в руке даже, смотрим друг на друга и, кажется, нет больше никого.

— Олеся, сухие полотенца знаешь где, а если переодеться — возьми мою рубашку, — дает указания Никита и косится на ее грудь, обтянутую мокрой блузкой.

Скучает. По необременительным встречам в постели каждый четверг в обеденный перерыв.

Олеся чихает, идет мимо Иры, бросает ей:

— Ирусик, может, сделаешь глинтвейн? Боюсь заболею.

Ира стоит пару секунд в проеме. Разворачивается, в воздух взметается ее хвост.

— Илюх, на счет той конторы букмекерской, — Никита хлопает меня по плечу, шагает в столовую, тормозит и вылавливает из кармана телефон. Собирает лоб складками и кивает мимо меня. — По работе, — он прижимает трубку к уху.

Дергаю рубашку за ворот, бесполезно пытаюсь на себе просушить. Вдвигаюсь на кухню и слушаю, как Ира гремит посудой, кастрюлей и ложками, с грохотом ставит на стол бутылку вина и включает плиту.

— Ты знала, чем твой муж и его одноклассница занимаются на обеде каждый четверг? — подхожу сзади.

— Тем же самым, чем я у гинеколога, — она поворачивается, в пальцах сжимает дольку апельсина, до носа долетает запах цитруса, а она ни на каплю не верит мне. Хмыкает. — Илья, машина ведь не сломалась?

— Не сломалась, — соглашаюсь.

— Чего тебе здесь надо? — спрашивает в лицо. — Зачем все это?

— Я не хочу, чтобы ты счастлива была, — отвечаю прямо.

Она молча мнет апельсин, по тонким пальцам стекает желтый сок, на ногтях блестит бордовый лак. Обхватываю ее запястье, встряхиваю, долька падает из ее рук нам под ноги, она смотрит мне в глаза.

— Ты счастлива, Ира? — тяну к себе ее руку, губами обхватываю ее палец.

Оа вздрагивает.

Целую, слизываю сок.

Она встает на носочки, губы приближаются к моим.

— Илья, — выдыхает. — Какого черта ты делаешь? Тебе вилки мало?

Она выдирает руку, отворачивается.

Вижу, как дрожат плечи, как спина напряжена и улыбаюсь, нихрена ей не просто, она хочет меня, не его, она врет себе и ему, не получится у них, ложь это гниль, я лишь ускоряю процесс распада.

— Илья, дорогой, иди сюда, — слышу настороженный голос Олеси и оглядываюсь.

Поправляю повязку на ладони. Олеся выжидательно постукивает каблуком по паркету, я на этот мерный стук иду.

— Я не дура, Илья, — говорит Олеся и складывает руки на груди, на рубашке Никиты. — Никита не видит, а я вижу.

— Что видишь? — киваю.

— Чего тебе от нее надо? — она скашивает глаза в сторону кухни. — Понравилась?

Растираю ладонью лоб и смеюсь.

— Жизнь зачастую возит мордой по асфальту, Олеся, в моей тоже, я думал, случилось бедствие.

— При чем тут это? Перестань, — она перехватывает мою руку, косится на красную от крови повязку и ежится. — Мы женимся через три недели, Илья, мы живем вместе, а я все жду, когда мы сблизимся, но тебя больше мои друзья волнуют, не я. Ты уходишь переодеваться в ванную, ты запираешься, когда душ принимаешь, ты спать в рубашке ложишься, это разве адекватно? Что у тебя там, — ее пальцы теребят запонку, она хочет задрать рукав, посмотреть, что за шрамы я прячу на теле.

Отвожу ее руку. Смотрю на белые ровные зубы, прикусившие нижнюю губу и оттягиваю ее большим пальцем.

— Я же сказал, Олеся. Бедствие.

— Тебе, вообще, нужна эта свадьба?

Подушечкой очерчиваю контур ее рта.

— Все женятся, Лесь, почему нет? Ты передумала?

Она молчит. Косится на Иру, гремящую посудой.

— Нет пока.

— Воркуете? — в столовую заглядывает Никита. — Илюха, на счет букмекеров, на пять сек. Срочно.

Шагаю к нему и оглядываюсь на Олесю, она женщина и она чувствует, свадьба мне не нужна.

Но мне уже ничего в этой жизни не нужно, есть Ира и желание открутить ей башку, с этой мыслью просыпаюсь, ей дышу, возможно ли облегчение, я не знаю, захочу ли другую, потом, спустя годы — точно нет.

Но я не соврал.

Давай поженимся, почему бы и не да — таким мое предложение было неделю назад, и сейчас понимаю, женюсь, и буду жить, как это делают все, спокойно, без огромной любви, но и без этих чертовых качелей, расшатывающих психку.

Это правильно.

Опираюсь на косяк, смотрю на Олесю.

Нужно обнять ее, сказать, что она вместо воздуха мне, и она поверит, нам нравится обманываться. Но я не хочу, и жду, вот сейчас она нахмурится, заявит что вызывает такси, в мою квартиру вернется и вещи соберет, и мой план развалится, и я буду вариться в собственной памяти, как в котле в аду.

Но Олеся поправляет рубашку. Идет на кухню и бодро голосит:

— Ириша, ну как там глинтвейн, готовишь?

Улыбаюсь и выхожу в коридор.

Я тоже кое-что сегодня готовлю.