Глава 3

Три года назад, июнь

ИРА

Вот здесь, на набережной, так же ночью, мы с ним пускали красные воздушные шарики в форме сердец, и было это буквально на прошлой неделе, на день города, сначала я привязала веревочку к запястью, боялась отпустить сердце в небо, но тогда он тихо засмеялся мне в волосы, губами прижался к затылку и сказал:

— Ира, солнышко, моя любовь никуда не улетит, не бойся.

И шарик я отпустила.

А сегодня…

Его любовь никуда не улетела, нет, она, наоборот, пала очень низко. Если точнее — в кровать к моей подруге.

Забираюсь на широкий парапет и вглядываюсь в темную, зеленоватую воду. На том берегу торговый центр и огни отражаются в реке, неровными пятнами, зелеными и синими, а я представляю себя тем красным воздушным шариком, подошвой вожу по бетону и топаю, я будто веревками связана, теми самыми, его лживых чувств и моей собственной глупости, доверчивости.

— Там неглубоко, зато очень грязно, — раздается голос позади, и я оборачиваюсь.

Смотрю на высокого, русоволосого мужчину. В его руке стального цвета шейкер, он что-то отхлебывает из него и улыбается, и улыбка его вдруг словно ножом режет те путы, что связывали меня с этим козлом, уложившим в постель мою лучшую подругу.

Он думал, что я не приеду, что я не узнаю, но я на вечеринку успела и получилось, как в долбаном анекдоте.

— Купаться собралась? — мужчина подходит ближе и перевешивается через бетон, смотрит вниз. — В этой луже и не поплаваешь, одни водоросли.

— Не собиралась я купаться, — спрыгиваю на асфальт. Вытираю слезы. Одергиваю платье, оно новое, такое красивое. — Я просто смотрела. На воду.

И надеялась, что там живет водяной, и я все выскажу, пожалуюсь на свои печали, ведь я так одинока, больше некому, это даже смешно, насколько все в жизни трагично-комично складывается.

— Клюквенный сок будешь? — он протягивает мне шейкер.

Жму плечом и принимаю дары, делаю глоток.

Кисло, сглатываю и удивляюсь, внимательно смотрю на мужчину — ночью, один, шатается у реки и пьет клюквенный сок.

— Мы всего пару месяцев встречались, гуляли на улице и ходили в кафе, — отдаю мужчине шейкер и выкладываю непрошенные откровения. — А сегодня решили собраться одногрупниками. Сессию закрыли, праздник, все дела. Но мы с родителями были за городом, на юбилее у бабушки. Я думала совсем не приеду, но успела, а он уже…

— А он козел, — заканчивает за меня мужчина.

— Да.

— И ты плачешь.

— Нет.

— Почему? — он поворачивается.

— Почему не плачу? — переспрашиваю и замолкаю. Встречаемся взглядами, его глаза зеленые, как огни, что в воде отражаются, нечеткие, либо в них очень много намешано, они светятся, как-то странно горят.

— У тебя глаза, как черная смородина, — говорит он. — Не оторваться.

Закрываю улыбку ладонью, я уже не ребенок, но не могу до сих пор к комплиментам привыкнуть, черные глаза и черные волосы — в детстве меня обзывали, и самое безобидное было — "черная дура".

Дети часто жестоки, — говорила мама, от которой мне досталась такая экзотическая внешность, — но это в силу незнания, Ира. Ты еще расцветешь, дочка, вот увидишь.

И она оказалась права, гадкий утенок вырос, в зеркало смотрю теперь с удовльствием, без прежней детской ненависти в своему отражению.

— А что ты… — он перебрасывает в руках шейкер, Дергается. Чертыхается и смотрит на свою ладонь. Вижу на его пальце белую тонкую полоску, она краснеет, наливается кровью. Он поднимает голову. — Порезался. Вот из чего их делают, а? Ты знала, что и бумагой можно порезаться? Кстати, я Илья, — говорит он, улыбнувшись.

Отниимаю ладонь от лица, ответную улыбку больше не прячу. Представляюсь:

— А я Ира.