Глава 23

ИЛЬЯ

— Ты сошла с ума, — бормочет Ира, когда Олеся пересекает гостиную, открывает домашний бар и швыряет в стороны бутылки. — Олеся, — Ира за руку оттаскивает ее.

Смотрю на диван — он пуст, музыка не играет, только беззвучно мерцает экран телевизора, Никита поднялся на второй этаж, спать.

— Леся, иди ко мне, — оттесняю в сторону Иру и привлекаю к себе невесту.

Или уже бывшую невесту, если она всерьез собралась забирать заявление. Так громко сказано, его же не забирают, достаточно просто позвонить и отказаться.

Олеся покачивается в моих руках, хвост растрепан, мутным взглядом она смотрит на меня и выплевывает:

— Это все из-за тебя, это все ты виноват.

У меня дерагется щека. Будь на ее месте другая — я бы, наверное, испытывал вину. Но Олесе роль жертвы не идет, зубастая акула делает вид, что она дельфин — вот как это выглядит.

— Тихо-тихо, — одной рукой зажимаю ее запястья, не даю размахивать, в порыве чувств пощечину залепить. — Дорогая, ты пьяна. Пойдем в постель. Ира, — оглядываюсь. — Какая у нас комната?

Ира молча идет впереди.

Дом с стиле модерн, вместо натурального дерева икусственные материалы-имитация, керамика, скульптуры, большие окна и практичная планировка.

Никита кучу денег вбухал в проект, это заметно.

— Сюда, — Ира распахивает дверь гостевой комнаты и щелкает выключателем.

Олеся опирается на мою руку, доходим до мягкой кровати. Она плюхается на нее в платье и домашних туфлях. Вертится, за галстук притягивает к себе:

— Завтра забираем заявление, Илья.

— Я слышал.

— Когда ты приползешь — я даже дверь не открою, в подъезде будешь ночевать.

— Я понял.

Отстраняюсь от терпкого запаха вина и мяса, поправляю пиджак, перешагиваю порог.

Ира еще здесь, топчется в коридоре, молча изучает меня, а я смотрю на нее.

Черные глаза, густые черные волосы, оливковая кожа, приоткрытые губы. От нее пахнет цветами и ягодами, этот запах давно мне под кожу въелся, я любил ее, так, как, вообще, умею, я хотел ее, как никого, а теперь представляю, что у меня в руке вилка, я целюсь ей в грудь, и зубцы врезаются в сердце.

— Спокойной ночи, — сухо желает она и разворачивается, шагает по коридору.

— Это банально, Ира, — нагоняю ее, шаг в шаг иду рядом. — Негостеприимная ты хозяйка. Это даже неприлично, знаешь… — толкаю ее, сильнее, чем хотел, но злость рвется, Ира отлетает к стене. Разворачиваюсь к ней лицом, она ловит мой взгляд и бледнеет, дергается в сторону. Упираюсь ладонями в стену, отрезаю дорогу. — Спокойной ночи мне мало, любимая, я не доволен.

— А мне плевать, доволен ты или нет, — ее руки опускаются на мои, она давит, чтобы убрал, и я напрягаюсь, ее грудь вздымается, касается моей, и мне хочется ее сжать. Она бьет меня по плечу. — Меня муж ждет. Пройти дай.

— Твой муж спит пьяный, — приближаюсь к ее лицу, — как и моя невеста. И я предлагаю, — ладонью спускаюсь по стене, задеваю ее локоть, ее талию, касаюсь ткани блузки и сгребаю ее. — Давай не будем терять времени даром, Ира. Я сейчас сделаю с тобой то. Чего ты не позволяешь делать ему. Трахну тебя так, что ты имя свое забудешь.

Задираю блузку, рывком поднимаюсь к груди и сквозь бюстгальтер сжимаю.

По ее лице бегут тени, с тихим стоном она накрывает мои ладони, слабо отдирает от себя, у нее нет сил, смотрит на меня, и этот взгляд прежний, черный, блестящий, как у безумной, бывает желание такой мощи, что любые стены сломать способно, я знаю, чую, похоть чистую, без примесей, нет мира вокруг, сексом люди будут заниматься и на руинах, это инстинкт, к продолжению рода, ведь гибнем мы оба.

— Смотри, — за шею поворачиваю ее голову.

В холле горит свет, нам виден диван, небрежно брошенный на подлокотник пиджак Никиты и ее сумка.

Тихо, мирно, все спят, это ее жизнь, ее дом, и я здесь, я на краю света ее достану, из-под земли ее выдерну, чтобы свернуть ей шею, она моя, принадлежит мне, никто не может ее трогать, лишь я, из пипетки по капле в рот яд заливать, смотреть на агонию.

Но сначала.

Наклоняюсь к ее губам, втягиваю в рот. Языком в нее, мы сталкиваемся, она вытолкнуть меня пытается, головой вертит.

— Что ты творишь, дьявол.

— Дьявол?

Наваливаюсь на нее, подхватываю под ягодицы, в стену впечатываю, и задыхаюсь, кому хуже делаю — уже не соображаю, мне самому плохо, ее вкус снова на языке.

Хочу все к чертям бросить.

Во мне тоже нет сил.

Пусть живет, как хочет.

Только уйдет уже из моей головы.

Отстраняюсь.

Но она тянется за мной.

С жаром отвечает на тлеющий поцелуй, сжимает мои плечи, вжимается в меня, плотно, словно слиться хочет, и я обнимаю крепче, сдавливаю, этого не остановить больше, тормоза сломаны, это как поезд несется и сходит с рельсов.