Глава 32

ИЛЬЯ

— Бутылку водки, — говорю продавцу и кидаю на прилавок купюру.

Женщина в синем переднике, с выженными вьющимися волосами и боевой раскраской на лице ставит передо мной бутылку, отсчитывает сдачу.

Ладонью разрезаю воздух, отмахиваясь, забираю водку и выхожу из магазина.

На улице жара, тополиный пух, пятница и скоро вечер, и значит, город до утра не уснет. Но здесь, на кладбище, безлюдно и тихо, еле слышно от ветра шумит листва, щебечут птицы.

Шагаю к воротам, на ходу скручиваю крышку с бутылки и прикладываюсь к горлышку. Горло обжигает горечь, огонь несется по пищеводу и согревает желудок, делаю еще один глоток паленого пойла и толкаю калитку.

Иду между могил, смотрю на памятники, пью водку. Полгода здесь не был, на похоронах мать Иры закатила истерику, билась в припадке, тыкала в меня пальцем и на все кладбище орала, что я убийца.

Этой женщине не объяснить, что будь я убийцей — я бы в тюрьме сидел, а не на свободе гулял, это трагичная случайность, я не виноват.

Или виноват.

Ведь все вышло так, как говорил ее отец, нельзя идти против родителей, против судьбы, мы с Ирой не две половины целого, наш союз всех на горе обрек.

Останавливаюсь возле черной ограды, она блестит на солнце. Свежевыкрашенная. Памятника нет, простой крест с фотографией, со снимка на меня смотрит ее отец.

И такие у него глаза.

Давлю в себе желание поздороваться, ведь он меня не слышит все равно, в загробную жизнь никогда не верил, но на кладбище сама атмосфера поднимает изнутри какие-то нелепые чувства.

— Сегодня видел твою дочь, — говорю вслух и перешагиваю через железную цепочку, отряхиваю лавку от засохших лепестков и сажусь. Глотаю водку. — Она сказала, что убьет меня.

Молчу, смотрю на цветы. Настоящие, не пластмассовые, тянутся к небу.

Они часто здесь бывают, ухаживают за мужем и отцом, вспоминают меня, быть может, во всем винят. И никому в голову не приходит, что Ира та еще стерва, можно ли уравнивать случайную смерть и предательство?

Я считаю, что нет.

Предательство гораздо хуже.

— Вместе с тобой и любовь умерла, ты был прав, — говорю фотографии, пью водку. — И что сильное чувство не потухнет, оно лишь переродиться — я на своей шкуре испытал, Денис, — говорю ему. — Я ненавижу твою дочь, представляешь? Я из нее душу вытрясу. И что ты мне сделаешь? Восстанешь, чтобы наказать меня? А ведь это просто расплата.

Делаю глоток. И давлюсь, когда меня чем-то бьют сзади по голове. Машинально завожу руку наверх и поднимаюсь, оглядываюсь. И мрачно усмехаюсь.

Она стоит за оградой, вся в черном, в ладони сжимает красные розы, и я вижу красную кровь на коже, выступившую от шипов.

Веду ладонью по шее, она и меня уколола, с плеч смахиваю бархатные лепестки.

— У тебя совести хватило сюда прийти, — она не спрашивает, утверждает, недоверчиво качает головой и обходит забор, так же, как я, перебрасывает ногу через цепь, не открывая. Оказывается рядом с лавкой и холмом, поросшим травой.

Мы на улице, на открытом пространстве, но сжаты этим забором, куском земли, словно от всего мира отрезаны, на краю необитаемого острова посреди океана стоим.

Мне душно, и я распахиваю пиджак.

— Я хотела лишь договориться с тобой, надеялась, что в тебе хоть крупицы чего-то хорошего остались, но ты дьявол, Илья, лучше бы ты тогда сдох и в этой могиле лежал, а я бы пришла и плюнула на нее! — она орет, и весь яд ее слов я порами впитываю, он мне в кровь поступает, отравляет меня, в ее глазах вспышками взрывается злость, она рубит эти фразы не сгоряча, она как фанатичка, как одержимая желает похоронного марша в мою честь, а я только теперь, глядя на нее понимаю, что это самая настоящая, бесконечная вражда, ей края не будет, и я сам ее развязал, и это нас двоих уничтожит, как полгода назад нас уничтожила любовь, мы уже не дышим.

— Ира, — делаю шаг ближе к ней.

Она замахивается букетом.

Перехватываю ее руку, сжимаю. Она вскрикивает, цветы сыпятся на нас, царапают шипами, я просто удержать ее пытаюсь, но она словно дикая кошка, вырывается, щеки блестят от слез, она с ожесточением топчется по моим ногам, и я в этой краткой борьбе устоять не могу, мы вместе валимся назад, на земляной холм.

Водка расплескалась, залила нас, перед глазами пелена, это слезы, кажется, сквозь их муть смотрю в синее небо, лежу на спине.

Она лежит рядом, слышу, как давится рыданиями, безостановочно твердит:

— Что ты сделал, что ты сделал, это могила моего отца, ты чудовище, Илья.

Сползаю на землю, покачиваясь, встаю на ноги, за руку, рывком поднимаю ее.

— Все, Ира, — притягиваю ее к себе, вжимаю в грудь.

Она цепляется за меня, по рубашке размазывает тушь и слезы, захлебывается, бездумно глажу ее по волосам, беззащитную, сейчас она прежняя, моя маленькая девочка, смотрю на фото ее отца и мне мнится укор, ведь я обещал, я клялся, что она будет счастлива, и я не справился, мы принесли друг другу лишь боль.

— Ира, — ладонями веду по ее спине, — прости меня, не сейчас, но когда-нибудь, через год, два, десять лет, Ира, простишь?

Она стихает у меня в руках, на дереве поют птицы, мы оба мокрые, от нас разит алкоголем.

Она поднимает голову. Встает на носочки, тянется к моему уху и выносит приговор:

— Ни за что, Илья. Никогда.