Глава 34

ИРА

Открываю духовку и отшатываюсь от бросившегося в лицо пара. Разгоняю его полотенцем, смахиваю со стола прихватку и тащу к себе лист.

Ставлю его на подставку, придирчиво оглядываю румяное мясо. Вилкой тычу в кругляш картофеля.

Еще у меня есть два салата, бутылка Шардоне, пирожные из любимой кондитерской Никиты, я готова.

Сервирую стол, расставляю свечи, на фоне бубнит телевизор — очередное комедийное субботнее шоу, и там все смеются.

Наятгиваю улыбку по старой привычке, лучше так, чем сидеть и рыдать.

Разглаживаю платье на талии, наливаю себе вина. Сажусь за стол и покачиваю туфлей в воздухе, смотрю на часы.

Никита задерживается.

Но я дождусь, пусть он хоть в двенадцать ночи приедет, и от него будет вонять чужими духами — у меня важный разговор. И пусть он откажется от ужина, пусть орет на меня — я стерплю, главное, чтобы простил.

Я сама во всем виновата.

Ладонью закрываю глаза, сижу в темноте, слушаю смех из телевизора. Я должна была сразу признаться, но как же тяжело ворошить это снова, мама до сих пор меня видеть не хочет, думает, что это я привела в нашу семью зло.

Илью.

Хлопает входная дверь.

Нужно встать, зажечь свечи, выйти встретить мужа, а у меня нет сил подняться. В голове кладбище, розы с шипами, лицо Ильи, лучше бы оно красовалось на памятнике, это так страшно, эти мои черные мысли.

Пальцами давлю уголки глаз.

Распахиваю ресницы.

И с запозданием понимаю, что это не по телевизору смеются. Смех доносится из холла.

Ставлю бокал на стол, медленно иду на голоса. Замираю в проеме. И смотрю, на знакомые осточертевшие физиономии, вся троица в сборе — Никита, Олеся, Илья, топчутся в холле, о чем-то увлеченно переговариваются, а я в эти секунды уже и мужа ненавижу, что он снова привел этих людей в наш дом.

— Милая, — идет ко мне Никита, холодно клюет в щеку. — Чем там вкусно пахнет? Ты что-то готовила?

— Ужин. На двоих, — уточняю.

— Жаль, что планы тебе испортили, Ирина, — бросает Илья не глядя на меня.

— Вы нас не ждали, а мы приперлись, — заливается смехом Олеся. Она снова пьяна, похоже, покрасневшие щеки, глаза блестят, неуемное веселье, и я едва держусь от выкрика в ответ.

Чтобы они проваливали.

— Ириша, пилочку для ногтей дай, — Олеся предъявляет мне розовый сломанный ноготь. — В машине об ремень зацепилась, проклятие какое-то.

— Это главная твоя беда? — разворачиваюсь и шагаю к лестнице.

— Что за тон, ты не в настроении? — она поднимается следом, оставшимися ногтями барабанит по перилам. — Милая, — подстраивается она к голосу Никиты, — я не слепая, конечно, и вижу, что ты восторга от нашего с Ильей общества не испытываешь. Но, милая, — издевательски продолжает она, — придется смириться, рабство отменили напомнить в каком году? Муж — не значит собственность, Никите хочется общаться с умными людьми, другими, не такими, как ты, понимаешь?

Пинаю дверь в комнату, сдергиваю со стола косметичку, выхватываю пилку и толкаю Олесе.

— Эй! — она перехватывает мою руку, уперевшуюся ей в живот. — Ты мне платье чуть не вспорола, ты в себе, вообще?

Не отвечаю, скрываюсь в ванной и прислоняюсь спиной к двери.

Глубоко дышу.

Неважно, что они пришли. Я и при них все расскажу. Так даже лучше будет, пусть Олеся закатит Илье скандал, побьет его или что она сделает, а Никита…если он выгонит меня…

Смотрю в зеркало и усмехаюсь.

Мне некуда идти, мама теперь целыми днями пропадает в церкви, молится, ходит, замотанная в черные платки, она живет одна, ей никто не нужен, она верит, что научилась общаться с папой, никого не пускает на порог.

А я ничего не сделала, не помогла ей никак, я так убита горем была, что лишь о себе думала. Потому и к Никите сбежала, он единственным светлым лучом был, не дал завалить сессию, казался нормальным, обычным мужчиной, удачливым бизнесменом, перекачанный оптимизмом и легкостью — он мне нужен был, и я до сих пор боюсь его отпустить.

Ведь я бы нашла работу, занялась мамой, мне без него не справиться, одна я упаду и не встану.

Если бы Илья не влез.

Если Никита не простит…

Смахиваю слезы и выхожу из ванной, закрываю дверь комнаты, тороплюсь к лестнице.

За поворотом налетаю на теплую мужскую грудь.

— Привет, — говорит Илья.

Не поднимаю глаз, знаю, что сорвусь, обхожу его, он преграждает дорогу.

— Ира, выслушай меня. Я с миром пришел.

— С чем ты пришел? — хочется засмеяться, невольно смотрю ему в лицо. — Ты же сумасшедший, Илья, ты только ломать умеешь, жениться, чтобы просто к мужу моему подобраться — это поступок здорового человека?

— Женюсь я потому, что Олеся меня устраивает.

Его глаза ясные, чистые, словно он правду говорит, но он и яд мне с улыбкой нальет, а потом, во время агонии за руку держать будет и обещать, что скоро все кончится.

— Дай пройти. Я иду к мужу. Я все ему расскажу. Он заслуживает правды, мой самый близкий человек, он меня простит, у нас будут дети, а ты…

— Расскажешь, правда, Ира? — он наклоняется ко мне, улыбается. Дышу морозным запахом его парфюма, отсрые ноты кислой клюквы прорываются, щекочут ноздри, а мне дико сознавать, что его близость болезненна, ненавистна, убийственна, но он живой меня делает, я эти полгода без него существовала в состоянии транса, а теперь что-то чувствую. — Тогда я тоже расскажу, любимая. Что весь месяц, пока ты замужем, я драл тебя на супружеской кровати, имел во всех позах и уходил за полчаса до возвращения твоего мужа.

Он усмехается.

А у меня в ушах шумит от его слов, от его лжи, от его подлости.

Отталкиваю его от себя.

Он выпрямляется, пятится, оступается на ступеньке, смотрит под ноги и тянет руку к перилам.

Этот момент будто в замедленной съемке, на вечность растягивается, перед глазами проносится наша жизнь, одна на двоих, моя любовь переломанная, и я врезаюсь ладонями в его грудь

Изо всех сил толкаю.

Хватаюсь за перила и смотрю, как он кубарем катится с лестницы.

А в мозгу что-то взрывается, замедляется сердце, простая мысль, что он сейчас дышать перестанет перекрывает кислород и мне, и меня накрывает темнотой, успеваю лишь понять, что ноги подгибаются, и я рушусь с лестницы вслед за ним.