Глава 35

ИЛЬЯ

Возможно, я сломал шею, не чувствую ее совсем. В ушах звенит, в глазах муть, опираюсь на руки и с трудом сажусь.

Сквозь звон слышу топот, ко мне бегут, кажется, а еще словно шлепнулось что-то. Поднимаю глаза наверх.

Я ненавидел, искренне казалось, от души, но сейчас про собственное тело, по которому будто бульдозер проехался, забываю, срываюсь к ней.

Она летит с лестницы, следом за мной, платье скаталось у бедер, она бьется ими об ступеньки.

Лечу навстречу, подхватываю подмышки.

— Ира.

Лицо бледное, глаза закрыты, губа разбита, в уголке увеличивается красное пятно.

— Господи, Илья, что случилось? — голосит за спиной Олеся. — Что…боже, у нее кровь?

— Дай, — ее выдирают у меня, Никита подхватывает жену на руки, впервые за все знакомство смотрит на меня подозрительным, потемневшим взглядом. — Ты ее столкнул?

— Ты это серьезно? — хмыкаю и растираю занемешвую шею.

— Почему она упала?

— Калбуки, — киваю на ее ноги. Она как золушка, одна золотистая туфля валяется на ступеньках. Ира без сознания лежит у Никиты на руках, в воздухе безвольно болтаются тонкие руки.

Которыми она пару минут назад уперлась мне в грудь. И отправила в полет.

— Она не переломалась? — Олеся ахает над ухом, наигранно и громко, бросаю на нее взгляд. В пальцах она сжимает бокал, залпом допивает вино. — Фу, перенервничала. Никита, — она увязывается за ним по коридору. — А я сразу заметила, что Ира не в себе сегодня, я просила у нее пилочку для ногтей, и она…

Отключаюсь от звонкого голоса, издали наблюдаю, как Никита укладывает Иру на диван, заботливо склоняется над ней, морщит лоб и роется в кармане, достает телефон.

Он звонит в скорую, Олеся кружит рядом с невесть откуда взявшейся бутылкой вина.

Стою, прислонившись к косяку, и качаю головой, из стороны в сторону, вперед-назад, позвонки хрустят, я словно спал, стоя на голове.

Она столкнула меня. С лестницы.

Она же понимала, что я мог шею свернуть?

Сглатываю горький ком в горле, невидяще смотрю на суету возле дивана. Перевариваю неприятную мысль.

Она падала, и я к ней бросился, о ее предательстве не помнил, что придушить ее мечтал забыл, она летела, а у меня сердце стучало, словно дятел в грудную клетку долбил.

— Илья, — Никита машет мне рукой.

Встряхиваюсь и шагаю в гостиную. Лодыжку сводит, может, вывих, отвлекаюсь на покрасневшее лицо Олеси, заставляю себя не хромать.

— Что?

— Я не понял. Она просто упала, ты видел? — Никита встревоженно оглядывает ее бескровное лицо. — Там вино на столе открытое, она выпила, ее повело и она запнулась на каблуках? — сам на свой вопрос отвечает.

Киваю.

Рассматриваю стены с картинами, полотна в стиле Малевича, черные и белые квадраты, круги, все геометрические фигуры он здесь собрал.

Ей здесь нравится, она счастлива?

— Скорая уже едет, — Никита мельтешит возле дивана, наклоняется к ней.

Внимательно смотрю на него. Он взволнован, пиджак с галстуком валяются на полу, красные подтяжки сползли, неформально болтаются сзади.

У них все по-настоящему, как у нас было, она ему нужна, а он ей?

— Никит, — Олеся подходит к нему вплотную, ладонью оглаживает рубашку. — Спокойно, ничего с твоей Ирой не случится. Губу разибла, подумаешь. Пить тоже надо уметь, Ник, кто ей виноват, что она после бокала вина на ногах держаться не может?

— Лесь, не начинай, — он морщится, отводит ее руку. — Не в тему это сейчас.

— Нет, если хочешь, пожалуйста, — Олеся отступает, покачивая бедрами гуляет по гостиной, как по подиуму. — Ты знаешь, я в твои отношения никогда не лезу. Но зачем разводить трагедию, никто же не умер. Да, Илья? — она поворачивается.

Бездумно киваю. В кармане нащупываю ключи. Кажется, я должен уехать, это не игра, и игрой не было, сегодня мы чуть не покачелились, мне остановиться нужно, мне не пятнадцать лет и не двадцать.

Мне тридцать.

А я только теперь понимаю, что пора учиться прощать.

— Скорая подъехала, — отлипает от окна Никита.

Олеся хмыкает ему в спину, берет бутылку.

— Мы будем праздновать или нет? — переводит едкий взгляд на меня.

Я даже не спрашиваю, какой повод, привык, что выходные, как шабаш для ведьмы, она так сил набирается перед рабочей неделей.

В холле хлопает дверь, раздаются шаги. Мимо Олеси иду на кухню, останавливаюсь перед накрытым столом.

Сервировка на двоих, ароматические свечи в высоких розовых подсвечниках, она его ждала, готовилась.

Я только узнаю, что скажут врачи. И поеду. Новости о банкротстве Никиты через месяц-другой сами выплывут, это неизбежно, я делать ничего не буду, в богатстве и в бедности — неважно, когда по-настоящему.

Локтями упираюсь в стол, смотрю перед собой.

Усмехаюсь.

Все до тошноты просто.

Незатейливо.

Такова истина.

Она меня ненавидит.

А я ее до сих пор люблю.