Глава 36

Год назад, июнь

ИЛЬЯ

Щелкаю зажигалкой, затягиваюсь сигаретой, выпускаю дым.

На парковке пусто, машин нет почти, только я.

Смотрю на окна больницы, в них отражаются бегущие по небу облака. Кошусь на часы. Роюсь в кармане, вылавливаю разрывающийся телефон.

— Сегодня уже не успею, — говорю в трубку, выслушав предложение друга зарулить в клуб. — Я с Ирой в больнице, потом едем домой, — слушаю.

В ответ на меня негатив льется, что я со своей Ирой всех задрал уже, пропускаю важные сборища, целыми днями торчу с ней дома, как старый пень, скоро покроюсь плесенью.

— Ты еще не натрахался за столько месяцев? — спрашивает Андрюха.

И я сбрасываю звонок.

Тушу сигарету в пустой пачке.

— Привет, — звучит за спиной ее голос. — Я соскучилась.

— Час назад виделись, — улыбаюсь и разворачиваюсь, обнимаю ее за талию. — Все нормально? — смотрю ей в глаза. — Едем?

— Да, мама через час подъедет и заберет его, там как раз процедура закончится, — Ира обходит машину, усаживается в салон.

Падаю за руль.

Катим по улице и молчим, и так всегда, в машине тишина висит после наших визитов в больницу к ее отцу.

— Ты сказала ему? — открываю окно. Сдираю фольгу с новой пачки, закуриваю. — За границей и опыт, и оснащение в разы лучше, я все оплачу.

— Нет, он отказывается, — по ее тону чувствую, что она мрачнеет.

— Но это же здоровье его, — жму плечом, слегка поворачиваю голову. — Он умереть хочет?

— Папа не умрет, — Ира вскидывается.

— Любимая, с этим нельзя шутить, — выпускаю дым. — Он гордость умерить не может, никак, помощь от меня принять впадлу ему?

— Илья, — она морщится.

— Что? — жму плечом. — Твои родители меня терпеть не могут — я знаю. Мать шантажировала тебя, что из дома выгонит, если ты ко мне переедешь — тоже не новость. Отец заявил, что мы поженимся с тобой только через его труп — ладно. Но а дальше то что? Мы до сих пор вместе, мы счастливы, судьба не торопится нас наказывать за дерзость, что мы, такие эгоисты, любим друг друга, а где-то по свету скитаются наши вторые половинки и мучаются, ночей не спят.

— Илья, перестань, — она повышает голос, и я сам понимаю, что перегибаю, над ее отцом и его верой насмехаюсь, но ведь это ересь, глупость, это такая чушь, что я понятия не имею, как реагировать.

— Судьба не посылает человеку болезнь, Ира, лишь за то, что он влюбился, — торможу на светофоре, выкидываю недокуренную сигарету и поворачивюась к ней. — Твой отец просто заболел. Так бывает. Он не первый, и не последний житель земли с раком крови. Но семья, любимая, на то и семья. Когда близкому плохо — она рядом. Я протягиваю руку. Твой отец ее отталкивает.

— Думаешь, я этого не понимаю? — выплевывает она с раздражением. — Что я могу сделать? Я каждый день предлагаю, уговариваю, упрашиваю, я молю, но ничего ему от тебя не надо!

Трогаюсь, смотрю на деревья, на дома, прохожих и яркие вывески, крепче сжимаю руль и матерюсь сквозь зубы.

— Мы с марта откладываем свадьбу, — напоминаю.

— Илья, у меня отец болеет, — по слогам цедит она. — Ты мне забить предлагаешь? Пир закатить, пока его химией пичкают и он на глазах у меня умирает? — в ее голосе звенят слезы.

— Я предлагаю, — сохраняю спокойствие. — Отправить его на лечение за границу.

Она машет на меня рукой.

Она отмахивается от меня, как от осточертевшего радио, словно мне одному это надо все, словно я один люблю.

— Черт возьми, Ира, — добавляю скорость. Несусь по проспекту. — Ты с самого начала меня давила, меняла, ломала и доломала, вот он я, весь твой, что сейчас-то не так?

— Терапия поможет, — как под гипнозом повторяет она мантру, от которой меня уже тошнит. — Вот еще лето, Илья и, может, в сентябре…

Усмехаюсь.

— Я очень устала, — говорит она шепотом, тянет мою руку к себе, сплетает пальцы. — И ты устал, но пожалуйста…

Пожимаю в ответ ее ладонь, тяну к губам, целую.

— Ладно. Прости.

— Папа скоро поправится, — убежденно говорит она.

— Конечно, — соглашаюсь.

Кошусь на нее.

Она себя винит в его рецидиве, нас с ней, ведь она от родителей ушла, ко мне, уши затыкала, не слушала их, она выбор сделала.

И теперь сомневается в его правильности.

— Поедем вечером в кино? — предлагаю, сворачиваю к нашему дому. — На ночной сеанс. Или пиццу закажем?

— Я сегодня к маме, наверное, ночевать, — говорит она, не глядя на меня и выходит из машины.

— Опять? — мой голос тихий, но в нем уже прорывается бешенство. Я не законченный гандон, ее матери тяжело одной, я не отбираю у нее дочь, я мирюсь, но… — Третью неделю подряд, Ира, — срываюсь и хлопаю дверью. — Может, нахер тогда это все?

— Ты не понимаешь, Илья? — она оглядывается, глаза горят, готова борситься в бой.

— Я понимаю, — так же тихо, на грани взрыва заверяю. — Понимаю, что твои родители заносчивы, высокомерны, эгоистичны, возглавляют топ-грехов. Это гордыня, любимая, во вред себе, во вред другим стоять на своем.

Она теребит рюкзак и молчит. Стоит и смотрит на меня сощурившись, ветер развевает черные волосы, на бледном лице тени, выступают острые скулы, и она все равно остается красавицей, моей единственной, той, ради которой я на все готов, и тем страшнее, ударом под дых вылетают ее слова в меня незащищенного, сбросившего броню.

— Тогда ты прав, Илья. Нахер это все.