Глава 38

Но стоит выйти на улицу и тут же путь мне преграждает чёрный внедорожник. Массивный, с хищным блеском фар и тонированными стёклами, из-за которых ничего не видно. Машина будто дышит своим низким рокотом.

Дверца распахивается сама собой, как в кино. Из салона выходит мужчина в тёмной куртке, высокий, плечистый, с холодным взглядом. Сразу становится ясно: спорить с ним бессмысленно.

— Марк Евгеньевич приказал отвезти вас домой, — произносит он ровно, безэмоционально, как будто зачитывает сухой приказ.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать хоть что-то — «не надо», «оставьте меня»…

Но губы тут же смыкаются. В груди пусто. Аргументов нет. Все мои вещи остались на работе: сумка, телефонная зарядка, даже ключи. Здесь я оставаться не хочу, да и идти больше некуда.

Я просто киваю и сажусь в машину. Салон встречает запахом кожи и терпкого, мужского парфюма. Двигатель урчит низко и ровно, будто убаюкивает.

Мы заезжаем в офис. Я быстро вхожу, беру свои вещи с рабочего места. Стол уже чужой, холодный. Кажется, будто меня здесь никогда и не было. Всё это — не моё. И никогда не было.

А потом едем в квартиру, где мы с Алиной жили эти последние месяцы.

Дверь отворяется, и меня накрывает запах еды. Тёплый, уютный, домашний. В кухне весело щёлкает сковорода, из колонки льётся музыка. Голос певицы мягкий, обволакивающий, будто специально создан, чтобы под него расслабляться.

Алина напевает вполголоса, кружится между плитой и столом. Она то пробует соус на ложке, то смеётся сама с собой, то подпевает припеву, словно вокруг ничего плохого никогда не происходило. Она вся в этом моменте такая лёгкая, счастливая. В хорошем настроении.

Я останавливаюсь в дверях кухни. Молчу. Долго наблюдаю за ней.

Смотрю, как она машет ложкой в такт музыке, как у неё искрятся глаза, как будто всё у нас в порядке. Как будто предательства не было.

И внутри меня всё постепенно каменеет.

Алина оборачивается и мгновенно всё понимает. Улыбка, которая ещё секунду назад играла на её лице, тает, как лёд под солнцем. Плечи оседают вниз, глаза становятся виноватыми, будто она застигнута на месте преступления. Губы едва шевелятся, и я улавливаю тихое:

— Прости…

Но у меня нет ни сил, ни слов. Все слова сгорели раньше, когда рушилось доверие. Я лишь качаю головой.

Разворачиваюсь и иду в комнату собирать вещи.

Каждое движение словно в воде: замедленное, вязкое. Молния чемодана звенит слишком громко, вешалки лязгают, ткань шелестит под руками, но всё это — механика. Я действую автоматически, но внутри меня всё кричит.

Музыка из колонки продолжает играть. Весёлая, живая. Слова песни режут слух своей чуждостью, как будто это не для меня, не про меня.

А у меня внутри пустота. Настолько глубокая, что кажется, если заглянуть внутрь, то можно свалиться.

Чемодан наполняется слишком быстро, будто я сама спешу выбросить отсюда каждую вещь, всё, что хоть краем касалось этой квартиры, этого предательства.

За спиной слышу осторожные шаги. Её дыхание прерывистое, будто она боится даже шумно вздохнуть.

Алина стоит в дверях. Не заходит, не вмешивается. Просто смотрит.

— Лиза… — её голос тихий, осторожный, как у человека, который пытается заговорить с ребёнком, готовым разрыдаться. — Я не хотела тебе врать.

Я резко поднимаю глаза на неё. Горло сжимает так, что слова рвутся наружу хрипом:

— Но врала, — отвечаю я. — Каждый день. Смотрела мне в глаза, и врала.

Она опускает голову. Пальцы сцепляются, переплетаются, словно ищут хоть что-то, за что можно зацепиться. Я вижу, как у неё дрожат руки.

— Ты бы не согласилась иначе, — говорит она глухо. — Ты бы упёрлась рогом, отказалась. А у тебя мама, работа, учеба на носу, бесконечные проблемы… Я видела, как ты всё тащишь одна. Я не могла просто стоять и смотреть.

Я коротко хмыкаю — сухо, без смеха. Во рту пустыня.

— Поэтому решила решать за меня? — слова выходят медленно. — Вме-сте с ним?

На «с ним» у неё дёргается уголок рта. Губы дрожат.

— Лиза… — она делает шаг, будто готова подойти, и тут же замирает, словно наткнулась на невидимую стену. — Он… спасал тебя. Я это видела. Он за тебя рвал. Да, он жестокий, да, он говорил мерзости, делал ужасные вещи… Но если бы не он, Андрей тебя бы просто… — она сглатывает. — Стер. А я… я только помогала. Ради тебя. И… ради брата. Он обещал вытащить его. И вытащил. Я не могла отказаться.

Я защёлкиваю чемодан так резко, что щёлчок, кажется, отскакивает от стен. Вскакиваю.

— Ради брата? — руки трясёт, я переплетаю пальцы, чтобы не было видно. — А я? Хоть раз ты подумала обо мне? Что со мной будет, когда я узнаю? Каково — понимать, что моя лучшая подруга всё это время была на его стороне? Держала меня за дуру...

Алина поднимает на меня глаза. В них мокрый блеск, злость на себя и на мир.

— Я всегда была на твоей стороне! — почти срывается на крик. — Всегда! Только способ выбрала такой, который ты никогда бы не приняла. Я знала, что потеряю тебя. Знала, что однажды ты узнаешь всё и возненавидишь. Но я всё равно сделала это. Потому что живая и злая ты — лучше, чем гордая и мёртвая.

Я смотрю на неё долго. Слишком долго. И понимаю, что сил нет ни ругаться, ни плакать. В груди — тишина, густая, как туман.

— Поздно, Алин, — говорю ровно. — Ты уже потеряла моё доверие. Прощай.

Она вздрагивает, будто я ударила её ладонью. Плечи оседают. Губы беззвучно шевелятся, как у человека, которого внезапно лишили воздуха. А потом она медленно отступает и уходит прочь из комнаты.

А я беру чемодан, поднимаю его и иду к двери.

Просто захлопываю за собой дверь и иду прочь. Чемодан стучит колёсиками по асфальту: тук-тук-тук, как нервный метроном. В ушах гулко пульсирует одна мысль: хватит.

На вокзале беру билет на ближайший поезд. Не смотрю какие места. Всё равно. Лишь бы побыстрее уехать отсюда. От этого города, от этих лиц, от этой липкой лжи, что не оттирается.

Пока жду посадки, покупаю кофе в бумажном стакане. Пар щекочет лицо. Делаю глоток — горечь режет язык. Но настоящая горечь не в кофе. Она внутри: густая, как деготь.

Слёзы подступают, глаза мутнеют, и я стискаю зубы так, что сводит челюсть. Держись.

Громкоговоритель сипло объявляет отправление чужих поездов, кто-то смеётся у автомата с водой, катятся по плитке чемоданы, пахнет влажным железом. Я вытираю уголки глаз тыльной стороной ладони и делаю ещё один глоток, будто это лекарство, которое должно всё починить.

Хватит с меня этой «лучшей жизни». Хватит обещаний, которые рвутся, как тонкая нитка. Хватит красивых слов, за которыми пусто. Каждый, кому я доверилась, предал. Каждый.

Поезд приходит, я втискиваю чемодан под сиденье, падаю одетая на полку. Тряска убаюкивает, уносит. Сквозь мутное стекло промелькивают огни станций, редкие дома, чёрные полосы леса — как царапины по ночи. Отражение моего лица плывёт поверх темноты и огней — усталое, бледное, чужое. Я ловлю себя на том, что считаю столбы вдоль пути, как в детстве, чтобы не думать.

Где-то там, позади, в темноте остаётся весь этот кошмар. Я заставляю себя в это верить, как в заклинание.

Родная станция встречает сухим холодом. Упрямо тащу чемодан на остановку. Шаги гулко отдаются в груди.

Подъезд встречает полумраком. Лампочка на пролёте перегорела, лифт ворчит и ползёт еле-еле. Ключ поворачивается в замке с тугим щелчком.

Я открываю дверь маминой квартиры — и выдыхаю.

Опускаю чемодан, прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Делаю долгий вдох, до боли в рёбрах, и такой же долгий выдох.

Всё. Теперь с чистого листа. Всё с начала.