Глава 37

Я застываю. Но Марк не целует. Останавливается.

— Ты думаешь, я использовал тебя и выкинул, — говорит он еле слышно, но каждое слово бьёт, как плеть. — Но это не так.

— Лучше не ври, — выдавливаю, горло сжимается так, что едва прохожу воздух. — Я помню каждое слово. «Ты ещё здесь?» И деньги на столе. Как за услугу.

Он качает головой, выдыхает тяжело, будто сам себя давит.

— Это было специально. Жёстко, мерзко — да. Я сделал так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что ты — на один раз. Чтобы Андрей списал тебя со счетов.

Я замираю, его слова оседают внутри ледяными осколками.

— Он и так уже догадывался о нас, — продолжает Марк, глаза прищурены, голос глухой, будто сдерживает крик. — Слепой бы не увидел, как меня на тебе клинило. Как ты на меня смотрела. Он не тупой — легко сложил два плюс два. Да и ко мне ты сорвалась ночью, когда его люди следили за тобой.

Я моргаю — вспышки той ночи накатывают: дорога, звонок, его руки на мне. Я думала, я выбираю. А выходит, за мной следили.

— Я понимал, что если не приеду тогда, ты перестанешь мне доверять, — продолжает он, и в голосе — усталость, злость на самого себя. — Но и не мог я себя остановить. Пора было выводить тебя из игры.

Он делает шаг ближе, и я чувствую, как дрожит напряжение в его теле.

— Он не трогал тебя, пока считал бесполезной, — Марк обрывает тише, но так твёрдо, что сомнений не остаётся. — Пока думал, что ты мне никто.

Я вдыхаю резко, словно меня ударили под рёбра.

— После той ночи я понял, что всё иначе. Что ты — мой слабый нерв. И если он узнает о нас, он в первую очередь ударит по тебе.

Он опускает голову чуть ниже, почти касается лбом моего виска.

— Поэтому я сделал так, — его голос становится жёстким, каждое слово будто высечено на камне. — Дал ему картинку. Грязную. Отталкивающую. Но безопасную для тебя.

Вжимаюсь в стену, пальцы цепляются за холодное стекло за моей спиной. Мне больно от каждого слова, но ещё больнее от того, что часть меня верит.

— Только я не смог держаться от тебя подальше, — глухо произносит Марка, смотря на меня с тоской. — Поэтому Андрей что-то начал подозревать. Я держал хвост за ним и хвост за тобой. Всячески старался помогать тебе. Даже твоим друзьям работу вернул. Действовать напрямую было сложно, и я зашёл через Алину. Но когда Андрей понял, что я обманул его, что я продолжаю присматривать за тобой, подкидываю помощь… он отыгрался через твою мать.

Он делает паузу, и в комнате становится невыносимо тихо.

— Мои люди провели расследование и нашли доказательства, что это был поджог, — добавляет он глухо.

Я сглатываю. Не веря своим ушам. Андрей чуть не убил мою маму?..

— Алина тебе помогала? — усмехаюсь невесело, складывая в голове пазл. — Я догадалась уже и сама… стоило увидеть тебя в кабинете. Но… зачем она так?

— Алина помогала мне за твоей спиной с самого начала, — отвечает он прямо, не моргая. — Потому что я поставил ей условие: лечу её брата, вытащу его из ямы — она помогает обеспечивать тебя всем необходимым. И молчит. Потому что ты бы отказалась от всего. От денег. От курсов. От операции маме. Показала бы свой характер — и оказалась бы в заднице.

Закрываю глаза на секунду, и передо мной тут же всплывают слова и поведение Алины. Её нервные пальцы, теребящие ремешок сумки. И я впервые понимаю её виноватый взгляд.

Она ни разу не обмолвилась про своего брата... Вообще все вокруг действовали за моей спиной, даже не посоветовавшись со мной. Будто я дитя неразумное. Это ужасно неприятно.

— А в магазине? — спрашиваю хрипло. — Андрей был там. Это твои люди помогли мне убежать?

— Да, — кивает Марк. — Те двое, что скрутили его на асфальте, — мои. После того вечера он снят с поля. У него больше нет рычагов. Он не подойдёт к тебе больше. Никогда.

— Что ты с ним сделал?

— Посадил, — отвечает он, словно это самое простое. — Стал бы ещё руки об эту пакость марать.

— Почему ты сразу не рассказал мне все это? — слова вырываются сами, срываются с губ почти с криком. — Я… я отдала тебе всю себя. Свою любовь. Ты мог просто… сказать.

Он отступает на полшага, но не уходит. Стоит напротив, и смотрит так, будто каждое слово ему приходится выкалывать из себя каленым железом.

— Если бы я сказал, ты стала бы моей официально. А значит — его мишенью. Андрей всегда бьет по самому уязвивому месту, Лиза. Я не был до конца уверен, что успею спрятать тебя, если он победит. Война началась задолго до тебя. Я тянул время, строил заслоны и легенды. Скотская легенда, что ты мне никто. Ты меня за это ненавидишь и имеешь на это право. Но именно эта ложь держала тебя вне его интереса.

И вдруг в груди становится так тесно, будто меня сжали тисками. Я не знаю, чего во мне больше — ненависти к нему за каждую циничную реплику, за унижение, за то, как он растоптал мою любовь… Или страшного облегчения. Облегчения от того, что всё это время он держал меня на расстоянии ради защиты.

— Лиза… я не умею объяснять красиво. Но то, что ты думаешь… что я просто использовал тебя и выкинул — это не так. Никогда не было так. Когда я делал вид, что ты мне безразлична, внутри я себя рвал на куски. Ты не должна была оказаться втянутой в это дерьмо. Но ты оказалась. И теперь… ты — единственное, что у меня есть.

Я замираю, чувствуя, как что-то предательски дрожит внутри. Его слова звучат не как красивая речь, а как искреннее признание. Но слишком поздно...

— Марк… — выдыхаю я, но он перебивает:

— Я облажался. Жёстко. Я сделал так, что ты чувствовала себя грязью, чужой, ненужной. Я бы всё отдал, чтобы вернуть то утро и сказать тебе правду. Что это была лучшая ночь. Что ты самая чистая и сладкая девочка на свете. Но я сделал по-другому. Чтобы отвезти подозрения, чтобы Андрею и его людям ты показалась неважной. А тебе показалось, что я мразь. Прости меня, моя девочка.

Он говорит это глухо, но глаза горят так, будто внутри него пожар. И мне становится ещё хуже.

Качаю головой. Слова еле протискиваются сквозь горло:

— Я услышала тебя. Мы поговорили?

Марк тяжело вздыхает и даже отводит взгляд на секунду, будто не может выдержать. Потом возвращает его обратно — упрямо, тяжело.

— Да.

Внутри у меня всё скручивается в тугой узел. Я вспоминаю его слова в то утро, снова и снова, те деньги на столе. И понимаю, что рана от его поступка слишком глубока.

— Я хочу уйти, — выдыхаю наконец. — Просто уйти отсюда.

Марк долго молчит. Лицо каменное, но челюсть сжата так, будто он сдерживает тысячи слов. Потом он делает шаг назад. Его руки бессильно опускаются.

— Дверь там, — хрипло произносит он.

Эти два слова звучат так, будто он вырывает их из себя силой.

Я обхожу его. Колени дрожат, будто не мои. Он стоит неподвижно, только глаза провожают меня. Когда я касаюсь ручки двери, внутри всё сжимается: мне кажется, я не смогу сделать этот шаг. Но я делаю.

В коридоре холоднее, чем в номере. Воздух резче, стены белее. Я иду, почти не разбирая дороги, а сердце колотится, будто хочу бежать. Но трясёт меня не только от злости.

А потому что ухожу я телом. Но не сердцем… Оно навсегда остается с ним.