Глава 40

Мы так и остаёмся сидеть на кухне. Разговор тянется до самой ночи: то серьёзный, то лёгкий, то смешной. Сначала мы осторожничаем, будто ступаем по тонкому льду, но чем дальше, тем больше тает ледяная стена между нами.

Алина рассказывает о брате: как он наконец устроился на работу, как мама теперь на него смотрит с гордостью. Артём из комнаты вставляет свои комментарии, и я смеюсь по-настоящему, от души.

Часы показывают за полночь, когда мы наконец решаем лечь. Кровати на всех нет, так что я стелю им на полу — матрас, одеяла, подушки. Получается что-то вроде походного лагеря. Они устраиваются рядом, перешёптываются в полголоса, и вскоре слышится их ровное дыхание.

А я остаюсь в тишине.

Лежу, уставившись в потолок, и сон не идёт. В голове крутятся слова Алины: «Если бы ты была бы ему безразлична, он бы не спас чужого парня ради тебя».

Я ворочаюсь с боку на бок, натягиваю одеяло до подбородка, но мысли не унимаются.

Если бы для Марка это было только про игру, только про контроль… стал бы он спасать чужого пацана? Тащить его из ямы, устраивать, давать шанс? Только ради того, чтобы Алина держала меня рядом?

Нет. Там было что-то ещё.

Я сжимаю кулаки, прячу лицо в подушку, как будто так можно спрятаться и от мыслей тоже. Сердце всё равно выдаёт меня . Стучит так, что не уснуть.

А если он не играл? Если на самом деле сказал все эти слова, чтобы меня защитить. Как-то нелепо, но он пытался меня уберечь...

От этой мысли внутри становится ещё тревожнее, чем от всех страхов за последнее время.

Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Сон всё равно не приходит.

Утро приходит слишком рано. Я почти не сплю в итоге. Только закрываю глаза, и тут же снова просыпаюсь. В голове всё крутится одно и то же, как заевшая пластинка: слова Алины, воспоминания о Марке, мои собственные мысли, от которых хочется сбежать, но бежать больше некуда.

На кухне слышится шорох. Я выхожу и вижу: Алина хлопочет у плиты, её брат режет хлеб и подкалывает ее на тему ее кулинарных способностей. Атмосфера тепла, уюта, почти семейная. Такой картины мне давно не хватало.

— Ты как? — Алина бросает на меня взгляд, осторожный, будто боится нарушить мои личные границы.

— Нормально, — отвечаю сухо, но уголки губ всё равно подрагивают. Потому что видеть её такой, видеть их вместе… странно приятно.

Мы завтракаем втроём. Мама еще спит. Говорим о пустяках. Смеёмся. На мгновения мне кажется, что всё это — обычная жизнь. Что нет предательств, лжи, страха.

После завтрака они начинают собираться. Алина натягивает куртку. У двери она задерживается, смотрит на меня. В её глазах и тревога и нежность одновременно.

— Лиза, — говорит она тихо, — я… я просто хотела, чтобы ты знала. Мне было тяжело без тебя. Правда.

Я киваю, сглатываю. Голос отказывается слушаться, но внутри что-то оттаивает.

— Иди уже, пока не передумала, — бурчу я, отворачиваясь.

Она обнимает меня быстро, жарко. И уходит. Дверь закрывается. Я остаюсь со своими мыслями наедине.

Неделя тянется вязко, еще и дождик противный моросит все эти дни.

Каждое утро я просыпаюсь с тяжёлым сердцем, и этот груз никуда не уходит.

Работа в магазине стала моим спасением. Здесь нужно думать о простых вещах: разложить товар по полкам, улыбнуться покупателю, пробить чек. Всё механично, привычно, и на пару часов можно забыться. Но стоит выйти за двери и пустота накатывает снова.

Мама стала гораздо спокойнее, даже мягче. В её глазах больше нет мутного отчаяния, что раньше пахло алкоголем. Она смеётся с сиделкой, смотрит сериалы, потихоньку возвращается к жизни.

И вот однажды утром, по дороге на работу, я замираю прямо посреди улицы.

На углу, над остановкой, висит новый рекламный баннер.

Белый фон. Никакой рекламы. Никаких картинок.

Только слова.

«Я ошибся, но никогда не отпущу. Марк.»

Сердце падает куда-то вниз, и тут же больно ударяет о рёбра, выстреливая жаром в лицо.

Люди вокруг идут мимо, кто-то поднимает голову, щурится, но для них это просто чья-то нелепая выходка. Для меня — словно весь город увидел моё сердце, вывернутое наружу.

Я не могу отвести взгляд. Эти семь слов прожигают меня насквозь. Внутри всё трещит: злость, стыд, облегчение, тоска.

Хотел задеть? Получилось. Хотел достучаться? Чёрт возьми, получилось.

Я разворачиваюсь и почти бегом иду в магазин.

Только бы скрыться от этого белого полотна, от его букв, от его имени.

Целый день думаю только об этом чёртовом баннере.

Прогоняю эти мысли из головы, но стоит застыть хоть на секунду и они тут же возвращаются. Сколько раз я злилась, сколько раз твердила себе: никогда больше . А сердце всё равно предательски дрожит, как подранок, узнавший запах охотника.

Вечером в магазине почти пусто. Пара покупателей у кассы, да школьники, выбирающие газировку. Я пробиваю чек, выдаю сдачу, стараюсь не замечать, как внутри всё клокочет.

Дверь магазина звякает, и в проёме появляется... Марк.

Широкие плечи, суровый прищур, шаг уверенный, как будто мы не расстались, а он сам уходил на время, потому что так решил. От его присутствия воздух становится тяжелее, будто стены съёживаются.

Я стараюсь не показать, как сердце ударяется о рёбра.

— Чего тебе? — выдыхаю, и голос предательски дрожит.

— Тебя, — говорит он просто. Глухо, тяжело, будто это приговор.

Сглатываю, злюсь на себя за этот дрожащий вдох, за то, что ноги не хотят отступить назад.

— Мы уже всё решили... — поднимаю подбородок выше, но в горле встаёт ком.

— Лиза, я всё прое… — Марк осекается, морщится, будто выдавить слово «проиграл» ему физически больно. — Я сильно ошибся. Но без тебя реально херово. Ну не могу я жить так, будто тебя никогда и не было в моей жизни. Знать, что ты тут одна трепыхаешься, когда я могу и хочу дать тебе совершенно другую жизнь. Хватит уже наказывать и меня и себя.

У меня к горлу подступают слёзы. Я стискиваю губы, пытаюсь удержать — не дать ему увидеть.

— Ты ранил меня хуже всех. Ты сделал так, что я чувствовала себя грязью. Думаешь, это легко забывается?

— Нет, — резко отвечает он. — Не легко. Я не умею просить. Но подыхать каждый день без тебя я больше не хочу.

Я отвожу взгляд, но не выдерживаю и признаюсь едва слышно:

— Мне тоже плохо без тебя.

Эти слова слетают, как выстрел, и я сразу хочу их забрать обратно. Но уже поздно.

Марк смотрит прямо, и в его глазах впервые нет ни стали, ни холода. Только боль и упрямство. Он делает шаг и подхватывает меня на руки. Легко, решительно, так, будто другого варианта нет.

— Что ты творишь?! — шиплю, упираюсь ладонями в его грудь, но пальцы сами вцепляются, чтобы не упасть. — Люди же смотрят!

— Пусть смотрят, — отрезает он. Голос глухой, жёсткий. — Мне плевать. Я устал скрывать свои чувства. Я больше не отпущу тебя никуда. Всё.

И я чувствую, как внутри всё рушится. Сопротивление, злость, холод. Потому что правда в том, что и мне без него невыносимо. И страшно от этого до боли.