Глава 41

Марк увозит меня из города. Дорога растворяется в темноте, за окнами мелькают огни трассы. С каждым километром внутри меня становится всё тише. Он молчит, лишь пронзительно смотрит на дорогу.

Место оказывается уединённым — небольшой домик на берегу, спрятанный среди деревьев. Никаких чужих глаз, никакой суеты. Только мы.

Стоит нам оказаться в доме, и Марк захлопывает за нами дверь. Гулко щёлкает замок, и в эту секунду будто отрезается всё — мир, страхи, прошлое. Остаётся только он.

Он не грубо прижимает меня к стене. Его пальцы сжимают мои запястья над головой, дыхание тяжёлое, почти звериное. В глазах его жажда и жгучая тоска.

— Ты даже не представляешь, чего мне стоило не сорваться к тебе еще в первый день, — выдыхает он, и голос ломается, будто он рвёт из себя признание. — Неделю я срывался на всех. А всё потому, что ты уехала.

Эти слова пронзают меня. Я хочу возразить, сказать «ты сам виноват», но губы не слушаются. Всё внутри рушится от его правды.

Его рот накрывает мой жадно, но в этом поцелуе нет насилия. Только голод, который копился слишком долго. Я отвечаю. Сначала нерешительно, потом уже сама теряю контроль.

Он поднимает меня, будто я невесомая, и мои ноги сами обвиваются вокруг его бёдер. Я чувствую, что он пределе. Еле сдерживает себя от переполняющего его желания.

— Моя... — хрипит он, зарываясь лицом в мои волосы. Вдыхая глубже мой аромат. Пуская по моей коже табун мурашек. — Только моя, слышишь?

Я задыхаюсь от его слов, от его силы, от того, как каждое его прикосновение прожигает меня изнутри.

Дальше всё размывается. Марк рвёт на мне одежду, не оставляя ни секунды на сомнения. Каждое движение резкое, но не грубое. В нём нет желания унизить, есть только невыносимая жаждасобладать мною. Ткань шуршит, падает на пол, и я остаюсь перед ним обнажённой.

Его глаза становятся тёмными, как ночь. Он проводит ладонью по моей груди, большой палец задевает сосок — и тот тут же напрягается. Я вздрагиваю, закусываю губу.

Мужской рот с жадностью накрывает мою грудь, зубы и язык сводят с ума. Я выгибаюсь, вцепляюсь пальцами в его волосы, слышу собственные стоны — отчаянные, громкие, будто они не мои.

Он спускается ниже. Медленно, обжигая дыханием каждый сантиметр моего тела. Я сгораю, не в силах выдержать эту пытку.

— Марк… — выдыхаю я, и в моём голосе мольба, которую я не собиралась скрывать. Я тоже скучала, тоже хочу его.

Он поднимает глаза. В них хищное торжество и нежность одновременно.

— Да, девочка, моя. Зови меня.

Его губы касаются моего влажного клитора. Язык собирает все соки. Шершавый, моркый. Сводящий с ума своими круговыми движениями. Дрожу от наслаждения. Раздвигаю ноги шире. Стоны вырываются сами собой, а его пальцы торопливо проникают в меня. Легко погружаются в пульсирующее, итекающее желанием лоно. Губы обхватывают клитор плотнее, а язык начинает раскатывать тугую горошину, чуть сдавливая ее. Внизу живота все пылает от удовольствия. Пальцы насаживают меня все глубже. Голова кружится.

И мир рушится. Волна за волной накрывает, и я теряюсь в этом жаре, в его умении, в его безумии.

Но он не даёт мне отдохнуть. Поднимается, накрывает своим телом и входит своим каменным членом. Его сила ощущается в каждом движении — твёрдом, уверенном. Размашисто, глубоко он погружается в меня.

Я обвиваю его ногами, сама тянусь навстречу. Каждое его движение рвёт меня на куски от наслаждения. Стону в его рот, царапаю спину, чувствую, как он дрожит, сдерживаясь, но не отпуская меня ни на секунду.

— Только моя, — шепчет он, уткнувшись в мою шею. — Слышишь? Никому. Никогда.

Марк движется всё быстрее, всё сильнее. Его стон срывается, мой голос взлетает, и мы падаем в эту бездну одновременно. Содрагаемся. Кончаем. Его вязкая сперма стекает по моим ногам. Мы сорванно дышим.

Позже, после душа, я лежу на простынях, вымотанная, вся в его поцелуях и следах. Он держит меня, не отпуская даже во сне.

Утром просыпаюсь от поцелуя. Не от холода и одиночества, а от его ласки.

Он губами едва касается уголка моих губ. Я сонно вздыхаю, и в этот момент его ладонь ложится мне на живот. Широкая, сильная, такая тяжёлая, что от неё по телу расходится жар.

— Не просыпайся, — шепчет Марк, и от его хриплого голоса по спине бегут мурашки.

Его губы спускаются всё ниже. По шее — нежные укусы, по ключице — жаркие поцелуи, по груди — уже жадные, требовательные. Я выгибаюсь, и стоны рвутся сами, не спрашивая разрешения.

Он задерживается там дольше, чем нужно, и я теряю счёт времени. Каждое движение его языка заставляет меня дрожать сильнее, чем ночью, потому что здесь нет спешки. Есть только он и его безумное желание.

— Марк… — выдыхаю я, сжимая простыню в кулаках.

Он поднимает голову, смотрит на меня снизу вверх — взгляд тяжёлый, хищный, но в нём что-то новое: восхищение. Словно я — лучшее, что он когда-либо держал в руках.

— Ты даже не понимаешь, как сильно я тебя хочу, — произносит он таким тоном, что у меня мышцы между ног начинает потягивать. — И не только тело. Всё. Каждый твой стон, каждый твой взгляд. Я схожу с ума от тебя.

Его губы снова спускаются ниже. По животу, к бёдрам. Я задыхаюсь, смущение и жажда сплетаются в один ком. Тело предательски тянется навстречу.

Я впервые не пытаюсь спорить. Не отталкиваю. Наоборот — сама подаюсь вперёд, цепляюсь пальцами за его волосы, направляю, прошу без слов.

— Так, девочка… вот так, — его голос вибрирует между моих ног, и я теряюсь окончательно. Мир сжимается до него одного.

И в этот момент я понимаю: это не как тогда, в ту первую ночь. Это утро другое. Оно наше. Без лжи, без грязи, без боли. Только он и я.

Выгибаюсь, стону, хватаю его за плечи. Кажется, я взорвусь от этого жара. Громкий, отчаянный стон срывается, и я падаю в эту бездну.

Но он не останавливается. Волна за волной, пока я не начинаю дрожать так, что прошу его:

— Хватит… Марк… пожалуйста…

Он поднимается. Лицо хитрое, глаза горят, губы влажные. Он ложится сверху, ловит мой рот жадным поцелуем, и я чувствую свой вкус. От этого краснею сильнее, но в груди — пламя.

— Я люблю, когда ты меня о чем-то просишь, — шепчет он прямо мне в губы. — Давай еще раз...

И он входит в меня — уверенно, жёстко, до конца. Я вскрикиваю, вцепляюсь ногтями в его спину, а он стонет вместе со мной. Дальше мы растворяемся друг в друге окончательно и без остатка.

Я ещё лежу, прижавшись к его груди, когда он вдруг аккуратно отодвигается.

— Куда?.. — спрашиваю полусонным голосом.

— Тсс, — он целует меня в висок и встаёт. Его шаги тяжёлые, уверенные, но осторожные, будто он не хочет разбудить меня окончательно.

Через минуту возвращается. В руках у него бутылка воды. Садится рядом, помогает приподняться.

— Пей, — говорит коротко строго, но в голосе столько заботы, что у меня внутри всё сжимается.

Я делаю глоток. Холодная вода обжигает горло, и только теперь понимаю, как пересохли губы. Он убирает волосы от лица — аккуратно, почти неловко. Словно боится задеть слишком сильно.

— Ты ещё и заботливый? — усмехаюсь я сквозь румянец.

— Скажешь кому — не поверят, — хрипло отвечает он, и уголки его губ поднимаются в усталой, но настоящей улыбке.

Я смеюсь тихо, искренне. И он будто ловит этот смех, запоминает. Его взгляд мягче, чем когда-либо.

Марк накрывает меня одеялом, устраивается рядом, притягивает к себе.

— Спи. Ещё рано, — говорит он. — Потом завтракать поедем. Здесь говорят вкусные блины пекут. И чай у них таежный есть...

Я закрываю глаза, счастливо улыбаюсь. И вдруг понимаю: вот так, в мелочах — в бутылке воды, в одеяле, в его хриплых рассуждениях о завтраке — он настоящий. Не Волков, не акционер, не тот, кто ломает конкурентов. А мой Марк.