Финал
Анастейша
Я лежала с открытыми глазами.
Сон в последние недели перестал быть отдыхом. Он больше напоминал короткие паузы между мыслями — будто кто-то нажимал кнопку «стоп» на несколько минут, а потом снова запускал внутри бесконечный поток воспоминаний.
Я перевела взгляд на потолок. Неровный, с тонкой трещиной у люстры, которую я помнила ещё со школы. Раньше я любила разглядывать её перед сном и придумывать, на что она похожа: то на реку на карте, то на молнию, то на ветку дерева. Глупость, конечно. Но тогда казалось, что впереди целая жизнь и у меня будет достаточно времени на подобные глупости.
Теперь потолок был просто потолком.
А жизнь… ну, она внезапно оказалась куда сложнее, чем я рассчитывала.
Я медленно выдохнула и перевернулась на бок. Кровать тихо скрипнула — знакомый звук, из детства. В этом доме вообще многое осталось прежним: тот же коврик у кровати с вытертым узором, тот же комод, у которого одна ручка держится на честном слове, те же бледно-жёлтые обои в мелкий цветочек. Когда-то они казались мне ужасно скучными. Теперь же в них было что-то почти успокаивающее.
Дом не изменился.
Изменилась я.
Эта мысль приходила каждое утро. Спокойно, без драматизма. Просто как факт, который уже нельзя отменить.
Мне восемнадцать.
Я вернулась в Лукстон-Хилл.
И я беременна.
Если произносить это быстро, почти без пауз, звучит даже не так страшно.
Я осторожно положила ладонь на живот.
Жест стал привычным. Поначалу он казался неловким и чуждым — словно я касалась не себя, а незнакомой версии собственного тела. Но за последние недели эта неловкость постепенно исчезла, уступив место смиренному принятию.
— Доброе утро… — тихо пробормотала я.
Говорить вслух всё ещё казалось немного странным.
Иногда я пыталась представить, каким он будет. Или она. Смешно: ещё недавно меня волновали экзамены, поиск аудитории в университете и то, как дёшево выглядят мои кроссовки на фоне чужих брендовых.
Но теперь список проблем выглядел совсем иначе.
Я прикрыла глаза на пару секунд.
Нью-Йорк всплыл в памяти как по команде: шум улиц, автобусы, спешащие студенты, запах кофе, который преследовал на каждом углу. Я уезжала туда с таким воодушевлением, будто передо мной действительно открывается новая жизнь.
И да, новая жизнь действительно началась.
Вот только она оказалась совсем не такой, как я планировала.
Я тихо усмехнулась и снова посмотрела на потолок.
— Ну что, — пробормотала я, обращаясь уже скорее к себе, чем к ребёнку. — План у нас, конечно, так себе.
Ответом была тишина и далёкий звук из кухни, кажется, закипел чайник. Через несколько секунд скрипнули половицы. Я полежала ещё немного, прислушиваясь к дому. Потом медленно села на край кровати. Ступни коснулись коврика, того самого, о который я когда-то спотыкалась, бегая по комнате с мокрыми волосами, опаздывая в школу.
Жизнь иногда делает странные круги.
Я снова провела ладонью по животу.
— Ладно, пойдём посмотрим, что у Маргарет сегодня на завтрак.
И поднялась с кровати.
С кухни доносился аромат чая и поджаренного хлеба. Я остановилась на секунду у дверного проёма. Маргарет стояла у плиты, слегка склонив голову набок — так она делает, когда читает что-то важное в телефоне. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей, а на ней был тёмно-зелёный домашний кардиган.
Иногда мне всё ещё было странно видеть женщину в доме отца.
Маргарет появилась в нашей жизни совсем недавно — слишком недавно, чтобы слово «мачеха» звучало естественно. И всё же… дом постепенно привык к ней. Кажется, и я тоже.
Половица под моей ногой предательски скрипнула.
Маргарет подняла голову.
— Доброе утро.
Она сказала это спокойно, но взгляд на секунду задержался на моём лице. Слишком внимательный взгляд, такой, какой обычно бывает у матерей, когда они меряют температуру у ребёнка.
Я прошла на кухню и потянулась к чайнику.
— Доброе.
Я достала кружку из шкафа. Ту самую — с потёртой синей полосой по краю. В детстве считала её своей счастливой кружкой. Почему — не помню. Наверное, просто потому, что она была самой большой.
Чайник тихо щёлкнул.
Я налила кипяток, бросила пакетик чая и прислонилась бедром к столешнице.
— Ты снова рано встала, — заметила Маргарет.
— Привычка.
Она кивнула, делая вид, что поверила.
На столе уже стояла тарелка с тостами, а рядом маленькая баночка джема.
Маргарет пододвинула тарелку ближе ко мне.
— Попробуй хотя бы один.
Я взяла тост.
— Видишь, я ем и со мной всё хорошо.
Маргарет фыркнула, но уголок её губ слегка дрогнул.
— Один тост не считается полноценным завтраком.
— Это начало, — ответила я и откусила кусочек.
На самом деле завтракать не особенно хотелось. Но я знала, что если откажусь, она снова будет ходить вокруг меня с тем самым выражением лица, будто я хрупкая фарфоровая чашка, треснувшая ровно посередине.
Маргарет сложила руки на столе.
— Отец звонил утром.
Я подняла взгляд.
— Да?
— Он на дежурстве. Вернётся завтра.
Я кивнула.
Ничего необычного. С тех пор как папа вернулся на работу, он почти всё время пропадает на сутках.
— Чем сегодня займёшься?
Я пожала плечами.
— Прогуляюсь.
Она улыбнулась. Её радует, что я выхожу из дома, что не сижу всё время в комнате, уставившись в потолок. Что хотя бы делаю вид, будто жизнь продолжается.
Доела тост и, помыв за собой посуду, сказала:
— Я ненадолго.
— Не торопись, — ответила Маргарет. — Сегодня хорошая погода.
Натянула пальто и вышла на крыльцо. Утро в Лукстон-Хилле было прохладным, а воздух чистым. Никаких запахов выхлопов, никакого гудения автобусов под окнами и ни одного суетливого человека.
Совсем не Нью-Йорк.
Я спустилась по ступеням и машинально провела ладонью по перилам. Краска на них слегка облупилась. Отец собирался перекрасить их ещё прошлым летом. Или позапрошлым. В этом доме вообще многое существовало в режиме «когда-нибудь потом».
Дорога перед домом была почти пустой. Где-то вдалеке проехал старый пикап, и снова воцарилась тишина. Я сделала несколько шагов по тротуару и глубоко вдохнула.
Странно… но здесь действительно легче дышать.
Лукстон-Хилл как будто застыл во времени. Магазин на углу всё тот же. Вывеска с облупившимися красными буквами тоже. Пекарня через дорогу — как всегда.
Я свернула к ней. Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло свежим хлебом, корицей и чем-то сладким.
Тот самый запах из детства.
Мы с папой иногда заходили сюда по воскресеньям. Я всегда брала булочку с глазурью и горячий шоколад. Тогда мне казалось, что это и есть идеальное утро.
Я остановилась у витрины.
Булочки лежали на металлических подносах, румяные, ещё тёплые. На стекле осел лёгкий пар.
Живот предательски заурчал. Похоже, мой ребёнок сейчас мечтает о местной стрепне.
— А ты, похоже, будешь сладкоежкой, — пробормотала, скользя пальцем по прилавку. — Когда подрастёшь, приведу тебя сюда.
Внутрь я не зашла. Не потому что не хотела. Просто… деньги. Сейчас они важнее.
Но запах… Боже, запах! Он буквально кричал: «Возьми хоть что-то. Позволь себе маленькое счастье». Я глубоко вдохнула и почти растаяла. Почти. Сердце оралo, а разум шептал: «Нет. Каждый чертов цент сейчас на счету. Даже маленькая радость — роскошь».
Через квартал показался старый кинотеатр. Тот самый, где я когда-то сидела одна, погружённая в подростковые комедии, и не могла отвести взгляд от экранных красавцев.
Здание выглядело так, будто застряло где-то в девяностых. Неоновая вывеска, выцветшие афиши под стеклом, потрескавшаяся плитка у входа.
Я остановилась и невольно посмотрела на своё отражение.
Та же я.
Те же волосы, тот же нос, который в детстве казался мне слишком большим, те же глаза.
И всё же…
Нет.
Покачала головой и двинулась дальше по улице.
Город постепенно просыпался. Слева зазвенел колокольчик над дверью, и пожилой мужчина, заметив меня, кивнул.
— Доброе утро, Анастейша.
Я кивнула в ответ.
Вот ещё одна особенность маленьких городов: здесь почти все знают твоё имя.
Иногда это раздражает.
Иногда… наоборот.
Я свернула к парку.
Ноги сами несли меня туда последние несколько дней. Наверное, потому что там можно было спокойно сидеть и думать, не чувствуя на себе чужих взглядов.
Я выбрала знакомую лавку у пруда и села. Ладонь легла на живот, а глаза закрылись, не спрашивая моего разрешения.
— Я правда постараюсь всё исправить, — обратилась к малышу внутри. — Просто… дай мне немного времени.
Ветер слегка качнул ветви клёнов.
И в этот момент за моей спиной раздался голос.
Низкий.
Знакомый до боли.
— Времени у тебя было хоть отбавляй.
Я замерла.
На секунду показалось, что мозг просто решил сыграть со мной злую шутку. Такое уже случалось: память иногда подбрасывала его голос в самые неподходящие моменты.
Но сейчас… это было слишком чётко.
Я медленно открыла глаза и уставилась на воду.
Тишина за спиной длилась всего пару секунд.
— Серьёзно? — произнёс тот же голос. — Ты даже не обернёшься?
Вот теперь сомнений не осталось.
Я медленно повернула голову.
Адриан стоял всего в нескольких шагах. Высокий, широкоплечий, идеальный, как всегда. Казалось, он просто вышел на прогулку и случайно наткнулся на меня. Хотя мы оба знали — случайностей здесь не было. А я… я почувствовала, как тело налилось свинцом. Знал ли он, что одно его появление способно вывернуть меня наизнанку? Нет. Конечно, не знал. Но это было необратимо. И черт возьми, как же я ненавидела этот эффект.
— Ты… — слова застряли где-то между горлом и лёгкими.
Отличное начало разговора, Анастейша.
Адриан сделал шаг ближе.
И ещё один.
— Привет, — спокойно признёс он, будто между нашей последней встречей и этим утром не было ни недель молчания, ни километров расстояния.
Я собрала в кулак всё, что осталось от смелости, поднялась с лавки и, не отводя взгляда, сказала прямо ему в глаза:
— Ты не должен был приезжать.
Фраза прозвучала слишком быстро, будто я репетировала её заранее.
Адриан остановился в паре шагов от меня и внимательно посмотрел на моё лицо.
— Забавно. Потому что я как раз собирался сказать, что ты не должна была уезжать.
Я тихо выдохнула.
— Адриан…
— Нет, подожди, — он слегка поднял руку. — Давай не будем делать вид, что всё нормально.
Я скрестила руки на груди.
— А мы и не делаем.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.
Ветер тихо шевелил листья над нашими головами, где-то в стороне плеснула вода.
Адриан сделал ещё один шаг.
И его взгляд вдруг опустился ниже.
Я почти физически почувствовала этот момент. Как его глаза остановились на моём животе. Как внутри у него что-то щёлкнуло.
Он снова посмотрел мне в лицо.
— Скажи мне, — произнёс медленно. — Ты правда думала, что я не узнаю?
Я сжала губы.
— Я ничего не думала.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Он коротко выдохнул, провёл рукой по волосам и на секунду отвернулся, будто пытаясь собрать мысли.
— Твой отец приехал ко мне, — сказал он.
Вот теперь очередь замереть была за мной.
— Что?
— Вчера утром.
Я моргнула.
Это звучало настолько абсурдно, что мозг сначала отказался это принимать.
— Он… что сделал?
— Прилетел через полстраны, чтобы сообщить, что его дочь носит моего ребёнка.
Я закрыла глаза на секунду.
Конечно.
Папа.
— Он не имел права… — начала я.
— Имел, — перебил Адриан.
Я резко открыла глаза.
— Это было моё решение.
— Самое идиотское решение в твоей жизни.
Слова повисли в воздухе.
Я почувствовала знакомую смесь эмоций: злость, усталость… и что-то ещё. То, что изо всех сил старалась не показывать.
— Уезжай, Адриан.
Он посмотрел на меня так, будто я только что сказала самую нелепую вещь в мире.
— Нет.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра.
— Ты правда думаешь, что я проделал весь этот путь, чтобы просто развернуться и уехать?
Я ничего не ответила.
— Ты эгоистка, Анастейша.
Слово ударило точнее пощёчины. Негромко, почти устало — и всё равно я вздрогнула, будто Адриан швырнул в меня камень.
Ветер шевелил ветви клёнов над нашими головами. Пруд у старого пирса темнел, как расплавленный свинец. Я стояла напротив мужчины, от которого сбежала… и пыталась не расплакаться первой.
Вот только гордость, как и всегда, вцепилась в горло.
— Да? — Я усмехнулась, и эта усмешка вышла горькой. — Значит, эгоистка? Отлично.
Адриан сжал челюсти. На скулах дрогнули желваки.
— Не переворачивай все с ног на голову, Анастейша.
— Адриан, сказка не может длиться вечно. Однажды ты устанешь от меня, посмотришь трезво и решишь, что я была красивой ошибкой. Я уехала, потому что не хотела дожидаться дня, когда роскошь станет привычкой, а ты — необходимостью, потому что тогда уйти было бы уже невозможно.
Он смотрел на меня так, словно каждым словом я резала его по живому.
— Жизнь именно такая, — процедила я. — Она вначале дает, а потом отбирает с мясом.
Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга. Ветер усилился, прошелестел в ветвях кленов и скользнул над водой, поднимая мелкую рябь. Где-то вдалеке глухо и протяжно каркнула ворона, словно и природа решила не оставаться в стороне от нашей драмы.
Адриан провел ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость вместе с этим разговором.
— Ты не имела права решать за нас обоих.
— Имела, если речь шла о моем ребенке.
Его взгляд потемнел.
— О нашем ребенке, — жестко поправил он.
Я вскинула подбородок.
— Не смей давить на меня.
— У тебя не было права решать! Ни за меня, ни за нашего ребёнка!
Он сорвался впервые за весь разговор. И именно это выбило почву из-под ног сильнее, чем любое обвинение. Адриан редко повышал тон. Ещё реже — показывал, что ему больно.
Я сглотнула.
Нет. Нет, нельзя.
Стоит мне сейчас размякнуть, и все. Я снова окажусь там, где уже была рядом с ним: в красивой клетке, обитой бархатом, дорогими вещами и его вниманием. А я слишком хорошо знаю, как опасно привыкать к хорошему.
Поэтому я сделала единственное, что умела, когда становилось слишком страшно.
Отступила.
— Мне не о чем с тобой говорить.
Резко развернулась и пошла прочь по деревянному настилу вдоль берега. За спиной тут же послышались его шаги, и я только прибавила темп. Холодный воздух резал легкие. Подумаешь. Боль вообще штука привычная.
— Анастейша, стой.
Я не остановилась.
— Анастейша.
Его пальцы сомкнулись на моем запястье.
Я дернулась.
— Отпусти!
— Нет, пока ты не перестанешь убегать от меня как от пожара!
— Я не убегаю, а ухожу!
— Это одно и то же!
Я рванулась сильнее. Всё произошло нелепо, глупо, по-идиотски быстро. Под подошвой скользнула мокрая доска. Равновесие исчезло мгновенно. Я ахнула, взмахнув рукой. Увидела, как у Адриана расширяются глаза. И в следующую секунду ледяная вода сомкнулась надо мной.
Холод был нечеловеческим.
Он не просто обжег — он вгрызся под кожу, пронзил ребра, выбил из груди весь воздух. Я распахнула рот, но только захлебнулась. Мир превратился в темную, бурлящую, бесформенную массу. Шерстяное пальто тянуло вниз, а в голове вспыхнула короткая, дикая мысль: вот же нелепая смерть.
Сильные руки рывком потянули меня вверх. Я закашлялась, вынырнула, уцепилась за плечи Адриана и, стуча зубами, услышала над ухом:
— Господи, Анастейша… Черт возьми… Черт!
Адриан выбрался на берег сам и вытащил меня следом. Я замёрзла так сильно, что не чувствовала пальцев. Мокрые волосы прилипли к лицу, одежда облепила тело, а в туфлях хлюпала вода. Красота. Настоящая героиня романтической сцены.
Он опустился передо мной на колени и обеими ладонями сжал моё лицо.
— Посмотри на меня.
Я моргнула. Ресницы слиплись.
— Вот видишь, — прохрипела. — Даже утонуть без тебя нормально не могу.
У него вырвался почти безумный смешок. Не от веселья — от перенапряжения.
— Ненавижу твой характер.
— Взаимно.
— Лгунья.
— Сам такой.
Он смотрел на меня несколько долгих секунд, потом вдруг прижался лбом к моему лбу. Его дыхание было сбитым, горячим, и на контрасте с ледяной водой я едва не застонала от этого тепла.
— Никогда больше так не делай, — тихо сказал Адриан. — Не исчезай. Не решай за меня. Не уходи так, чтобы я сходил с ума, не понимая, где ты и жива ли вообще.
Я закрыла глаза.
Внутри всё ещё было упрямство, но сил на войну не осталось. Наверное, их смыла вода вместе с остатками моей гордости.
— Я боялась, — призналась едва слышно. — Боялась, что однажды ты проснешься и поймешь, что я тебе больше не нужна. Что все это закончится. А я уже не смогу жить как раньше. Не смогу без тебя, без этой… жизни. Без ощущения, что рядом есть человек, который смотрит на меня так, будто я — не ошибка.
Адриан отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.
— Анастейша, ты действительно до сих пор не поняла? — В его голосе больше не было злости. Только усталость и какая-то страшная, честная нежность. — Мне плевать на роскошь, дома, деньги и весь тот картонный блеск, который ты так ненавидишь. Я бы отказался от чего угодно, если бы пришлось выбирать между этим и тобой.
Я нервно усмехнулась.
— Очень драматично.
— Хочешь, могу повторить суше и менее красиво.
— Не надо.
— Надо. Потому что ты умеешь превращать признания в шутку, когда тебе страшно. — Он большими пальцами стер влагу с моих щек — воду или слезы, я уже не различала. — Я люблю тебя. Не удобную. Не спокойную. Не благодарную за красивую жизнь. Тебя — упрямую, резкую, невозможную.
У меня что-то болезненно сжалось под ребрами.
— Ты ужасный человек, Адриан.
Я фыркнула сквозь слезы.
Он помог мне встать. Куртка давно свалилась на землю, рубашка промокла и прилипла к телу, волосы растрепались — непривычный, почти юный вид для мужчины, который обычно выглядит так, будто рожден управлять людьми и подписывать приговоры одним росчерком пера.
Адриан сунул руку в карман брюк и, поморщившись, достал ту самую маленькую бархатную коробочку.
Я уставилась на нее, не веря глазам.
— Ты издеваешься?
— Немного, — спокойно ответил он. — Я хранил его. Не потому, что был уверен в хэппи-энде. А потому, что не смог выбросить. И не собираюсь отдавать его кому-то ещё. Так что… — он взял мою дрожащую левую руку — хватит мучить меня, Анастейша. Давай доведём дело до конца и сыграем свадьбу.
Я посмотрела на кольцо. На его длинные пальцы. На упрямую складку между бровей.
— Это не очень похоже на романтическое предложение, — прошептала я.
— Ты упала в пруд. Я работаю с тем, что есть.
Я рассмеялась — по-настоящему, впервые за долгое время.
— Ладно. Но только потому, что ты спас меня от ужасной смерти… и теперь обязан на мне жениться.
— Какая жертвенность с твоей стороны.
— Невыносимая.
Он надел кольцо на мой палец.
И в ту же секунду всё вдруг встало на свои места. Без пафосной музыки — и слава богу. Без закатов — это вообще ни к чему. Без идеальных декораций. Просто холодный воздух, мокрая одежда, серое небо и он, целующий меня так, будто возвращает себе то, что чуть не потерял навсегда.
Я ответила. Жадно. Чёрт, я сама удивилась, насколько жадно. Пальцы цеплялись за него, а мозг где-то потерялся — привет, контроль над собой.
Пусть ветер видел. Пусть клены шептались над нами. Пусть весь этот проклятый городок запомнил: мы помирились не тихо, не гладко, не красиво — зато по-настоящему. Так, что теперь уже невозможно сделать вид, будто ничего не было.
———————— • ✤ • ————————
К вечеру я согрелась, высушила волосы и надела одно из платьев Маргарет — кремовое, мягкое, с длинными рукавами. Она кудахтала надо мной добрых полчаса, то проверяя, не поднялась ли температура, то пытаясь всучить еще один плед, то с совершенно девчоночьим восторгом поглядывая на мое кольцо.
— Ну дай посмотреть еще раз, — попросила Маргарет, когда мы спускались к ужину.
В столовой уже ждали отец и Адриан. На столе дымилась запеченная индейка, стояла миска с картофелем, тарелки с овощами, бутылка вина и хлеб в плетеной корзине. Дом пах розмарином, жареным мясом и чем-то уютным, почти давно забытым. Семьей, наверное. Именно так пахнет семья, когда люди садятся за один стол не ради приличия, а потому что им есть что делить, кроме соли и хлеба.
Отец поднял на меня взгляд, затем перевёл его на руку.
— Надо же, — протянул он. — Стоило оставить вас двоих без присмотра на пару часов, и вы уже решили удвоить количество свадеб в этом доме.
Адриан отодвинул для меня стул.
— Я молодец, правда?
— Не льсти себе, дружище. Я просто пытаюсь морально пережить тот факт, что мой лучший друг настолько наглый, что теперь официально становится бедствием для моей дочери… и, судя по всему, ещё и мужем.
— Папа, — предупредила я.
— Что? Я очень деликатен. Вообще-то собирался сказать «сомнительного, но, к сожалению, харизматичного бедствия».
Маргарет легонько шлепнула отца по плечу салфеткой.
Ужин начался с довольно мирной ноты, если не считать того, что отец каждые пять минут вставлял комментарии, от которых хотелось то смеяться, то спрятать лицо в ладонях.
— Значит, у нас две свадьбы, — подвела итог Маргарет, раскладывая картофель по тарелкам. — Моя со Стивеном и ваша с Адрианом. Прекрасно!
Она засияла.
— Это… очень символично.
— О, конечно, — протянул отец. — Нет ничего символичнее, чем вести дочь к алтарю, зная, что женихом будет мужчина, с которым ты пил виски и обсуждал бейсбол.
— Мы обсуждали не только бейсбол, — спокойно вставил Адриан.
Я уткнулась в бокал с соком, скрывая улыбку. Сарказм отца был настолько прозрачным, что им можно было резать стекло, но за ним уже не стояла та холодная неприязнь, которую мы все боялись увидеть. Скорее — усталое смирение мужчины, который понимает: спорить поздно, остаётся только надеяться, что этот самоуверенный тип действительно сделает его дочь счастливой
Адриан, кстати, держался безупречно. Отвечал ровно, не злился, не огрызался. Лишь иногда уголок его губ едва заметно дергался, и тогда я понимала: он тоже получает удовольствие от этой словесной дуэли.
— И когда свадьба? — спросила Маргарет.
Мы с Адрианом переглянулись.
— После вашей, — ответил он. — Не хочу красть у вас день.
Отец фыркнул.
— Благородство проснулось.
— Представь себе.
— С трудом.
Я положила ладонь на стол. Адриан, не глядя, накрыл ее своей.
Господи. Какая же это простая вещь — чужая ладонь поверх моей. И как много она приносит спокойствия.
— Я хочу доучиться, — воскликнула, решив впервые за вечер перейти от шуток к тому, что действительно важно. — Не бросать университет. Вернуться в Нью-Йорк, закончить учебу, а дальше… дальше посмотрим.
Адриан повернул ко мне голову.
— Никаких «посмотрим». Ты доучишься. Это не обсуждается.
— Спасибо, что разрешил.
— Пожалуйста. Обращайся.
— Какая прелесть, — заметил отец. — Уже даже спорите, как женатые.
— Это потому что они спорят без ненависти, — мечтательно ответила Маргарет. — Хороший знак.
— Спор без ненависти — это ещё не брак, — возразил отец. — Это прелюдия к браку.
Я рассмеялась, и вечер окончательно перестал быть напряжённым. Мы обсуждали, где лучше устроить каждую церемонию, стоит ли делать большие торжества или ограничиться кругом близких, как совместить две свадьбы, чтобы они не мешали друг другу и никто никого не затмил. Маргарет уже мысленно выбирала цветы, я представляла платье и тут же одергивала себя, потому что ещё утром была уверена: никакой свадьбы не будет. Отец ворчал, что в доме скоро не останется ни одной нервной клетки, зато в его голосе звучало тепло. А Адриан смотрел на меня с тем спокойным, уверенным выражением, от которого внутри всё таяло.
Когда ужин закончился, отец вдруг наполнил бокалы еще раз.
— Ладно, — сказал он, не глядя. — Раз уж этот цирк неизбежен… За вас.
Я замерла.
Он поднял бокал, посмотрел сначала на меня, потом на Адриана.
— Будьте счастливы. И главное — внуков почаще привозите. Раз уж ты, Кроуфорд, украл у меня дочь.
— Папа!
— Что? Я снова деликатен.
Адриан чокнулся с ним.
— Приму к сведению.
И почему-то именно в этот момент я окончательно поверила: все действительно будет хорошо.
———————— • ✤ • ————————
Поздно ночью, когда дом затих, я лежала рядом с Адрианом под тяжелым одеялом и слушала, как за окном шумят деревья. Комната тонула в полумраке. На прикроватной тумбочке горела лампа, отбрасывая золотистое пятно света на стену. Адриан полулежал, опираясь на подушки, а я устроилась у него под боком, рисуя пальцем круги на его ладони.
— Нам нужно выбрать имя, — пробормотала я.
— Уже?
— А почему нет? Ребенок не может же родиться и ждать, пока мы перестанем спорить.
— Ты недооцениваешь наши способности спорить.
Я подняла голову.
— Если мальчик, мне нравится Элиас.
Адриан помолчал.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Анастейша, Элиас звучит как человек, который с рождения носит жилетку и осуждает всех за неправильное ударение.
Я уставилась на него.
— Это сейчас было оскорбление имени?
— Это была честная аналитика.
— Хорошо. А какое имя нравится тебе, мистер аналитик?
— Даниэль.
Я простонала.
— Скучно.
— Классика.
— Банально.
— Надежно.
— Безлико.
— Не драматизируй.
— Я? Драматизирую? После предложения у пруда? Серьезно?
Он тихо рассмеялся и поцеловал меня в макушку.
— Ладно. Девочка?
Я задумалась.
— Лилит.
— М-м. Красиво.
— Правда?
— Правда. Но мне нравится Клэр.
— Клэр тоже красиво, — нехотя признала я. — Но Лили мягче.
— Клэр сильнее.
— Девочка не обязана звучать как генеральный директор.
— Почему нет? Вдруг это семейное.
Я толкнула его локтем в бок.
Мы еще долго перебирали имена, всерьез и несерьезно. Некоторые отметались сразу, потому что напоминали ему неприятных коллег, а мне — вредных школьных учителей. Другие звучали слишком вычурно или, наоборот, слишком просто. В какой-то момент я уже сонно пробормотала:
— А если мальчик… Джеймс?
Адриан замолчал.
— Джеймс, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Мне нравится.
— Мне тоже, — призналась я. — Спокойное. Теплое.
— И без жилетки.
— Это, конечно, решающий аргумент.
Он переплел наши пальцы и поднес мою руку к губам.
— Значит, Джеймс.
Я улыбнулась в подушку.
— Значит, Джеймс.
И заснула с ощущением, что внутри меня, под сердцем, уже живет не только ребенок, но и целое будущее. Наше.
———————— • ✤ • ————————
Утро выдалось ясным и холодным. Небо над домом было вымыто до прозрачной голубизны, на траве серебрилась изморозь. Чемоданы уже стояли в прихожей, Маргарет в сотый раз проверяла, не забыли ли мы что-то, а я, застегивая пальто, вдруг почувствовала странную тяжесть в груди. Уезжать оказалось труднее, чем я думала.
Я вышла на крыльцо и сразу увидела их.
Адриан и отец стояли у соседнего дома — старого, белого, с потемневшим крыльцом. Дом казался обычным, если не знать, что в нем когда-то жил мальчик, из которого вырос мужчина, перевернувший мою жизнь.
Я медленно подошла ближе.
Адриан стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на окна с таким выражением, которого я раньше у него не видела. Не холодным. Не надменным. Почти беззащитным. Ностальгия делала людей странно юными.
Я не сказала ни слова. Просто подошла сзади и обняла его за талию.
Он тут же накрыл мои руки своими, сцепив наши пальцы.
Отец покосился на нас и тяжело вздохнул.
— Нет, ну серьёзно, — он поморщился с театральным страданием. — Пощадите мои чувства.
Я хихикнула, а Адриан, не оборачиваясь, сказал:
— Можешь отвернуться.
Я уткнулась подбородком Адриану между лопаток. От него пахло холодом улицы, древесным парфюмом и чем-то неуловимо домашним.
— Ты жил здесь? — тихо спросила я.
— Да, — ответил он. — До семнадцати.
— Красивый дом.
— Тогда мне казалось, что я задыхаюсь в нем.
Я сжала его пальцы крепче.
— А сейчас?
Он немного повернул голову, и я увидела его профиль.
— Сейчас… просто помню.
Отец прочистил горло.
— Вот. Уже в ход пошла поэзия. Достаточно. Пошлите, такси ждет.
Мы двинулись обратно. Маргарет стояла у ворот в светлом пальто, прижимая ладони к щекам, как будто от одного взгляда на нас ее переполняли чувства. Наверное, так и было. Она расцеловала меня, крепко обняла Адриана, велела нам обязательно прилететь заранее и не вздумать все организовывать без нее.
— Даже не мечтайте, — сказала она. — Я намерена вмешиваться.
— Мы и не сомневались, — ответил Адриан.
Чемоданы уже погрузили в багажник. Адриан сел в машину первым, а я задержалась на секунду — и в этот момент ко мне подошел отец.
Он выглядел так, будто хотел сказать многое, но, как обычно, выбирал самые простые слова.
— Ты уверена?
Я посмотрела на него — на морщинки у глаз, на упрямо сжатый рот — и кивнула.
— Да. Спасибо тебе за всё, папуль.
Он притянул меня к себе и обнял.
Крепко. По-настоящему.
— Тогда будь счастлива.
У меня защипало в носу.
— Постараюсь.
— Нет, — буркнул он, отстраняясь. — Не «постараюсь». Будь.
Я улыбнулась сквозь подступившие слезы, села в машину, и водитель плавно тронулся с места.
Некоторое время мы ехали молча. Я смотрела в окно на знакомые улицы, на дома и редких прохожих, потом повернулась к Адриану.
— В аэропорт?
Он качнул головой.
— Хочу заехать кое-куда. Ты не против?
— Нет. А куда?
Он ответил не сразу.
— К матери.
Я замерла.
Машина свернула за город, дорога стала уже, дома сменились голыми деревьями и старым кладбищем на холме. Небо потускнело, будто и оно притихло вместе с нами.
Мы вышли из машины. Под ногами хрустнул гравий. Я шла рядом с Адрианом, чувствуя, как он собран и напряжен. Не как всегда — иначе.
У одной из могил он остановился.
Простой светлый камень. Имя. Даты. Несколько сухих листьев у основания.
Адриан долго смотрел на плиту, потом опустился на корточки, убрал листья рукой и негромко произнес:
— Прости, что так долго не приезжал.
Ветер тронул подол его пальто. Я стояла чуть позади, не вмешиваясь.
— Я все откладывал. Как будто, если не приеду, то ничего и не придется чувствовать. Глупо, да? — он усмехнулся без радости. — Но я хотел тебя познакомить кое с кем.
Адриан обернулся ко мне и протянул руку. Я подошла ближе. Он переплел наши пальцы и снова посмотрел на камень.
— Это Анастейша. Девушка, которая перевернула жизнь твоего сына с ног на голову. Внесла хаос в идеально выстроенный порядок. Научила меня злиться, бояться, терять контроль… и, видимо, жить тоже научила.
Я судорожно выдохнула.
— А еще, — продолжил он, и голос его стал мягче, — она носит твоего внука. Или внучку.
Я невольно улыбнулась сквозь слезы.
Несколько секунд стояла тишина. Не мертвая, не тяжелая — просто особенная. Такая, в которой не нужны лишние слова.
— Она бы тобой гордилась, — тихо сказала я.
Адриан поднял на меня глаза. В них было столько боли и тепла одновременно, что сердце сжалось.
— Надеюсь.
Мы постояли еще немного, потом пошли обратно к машине. Уже садясь, я оглянулась на кладбище, на светлый камень среди других камней, на деревья, потерявшие листья, на этот маленький город, где за несколько дней моя жизнь успела развалиться и собраться заново.
Абсурд.
Наверное, именно так и выглядит счастье, если не причесывать его для чужих глаз. Не как прямая, ровная линия. А как череда нелепостей, ошибок, бегства, ссор, признаний, старых обид и новых обещаний. Как путь, на котором ты постоянно боишься оступиться — и все равно идешь, потому что рядом есть тот, с кем даже падать уже не так страшно.
Мы покинули этот город вместе.
Не идеальные. Не без прошлого. Не без шрамов.
Зато — наконец-то честные друг с другом.
И в ту минуту я знала совершенно точно: что бы ни ждало нас дальше, в этом «дальше» мы будем вдвоем. А значит, справимся.
Пять лет спустя
Иногда мне кажется, что эта история случилась не со мной, а с героиней чужого романа. Слишком много нервов, совпадений и боли, чтобы она могла закончиться счастливо.
И все же закончилась.
Вернее, не закончилась — превратилась в жизнь.
Настоящую. Шумную. Прекрасную. Нашу.
Мы с Адрианом живём в пригороде Нью-Йорка, в нашем большом новом доме с огромными окнами. Через них открывается вид на природу. Раньше это казалось мне декорацией к чужой роскоши. Теперь — фоном для обычной семейной суеты. На ковре в гостиной валяются игрушки, на диване — плед, который никто никогда не складывает нормально. А на кухне постоянно остывает кофе, потому что один из близнецов обязательно решает устроить катастрофу национального масштаба именно в тот момент, когда я собираюсь сделать первый глоток.
Да, у нас близнецы.
Мальчик и девочка.
Джеймс и Клэр.
В ту ночь мы так и не смогли выбрать имя окончательно, зато жизнь все решила за нас самым элегантным способом: подарила сразу двоих детей, и спор стал бессмысленным. Джеймс унаследовал глаза Адриана и мою привычку задавать слишком много вопросов. Клэр — мой характер, к несчастью всех окружающих, и его умение смотреть так, будто уже знает о тебе больше, чем ты сам.
Адриан говорит, что это расплата за нашу молодость.
Я же отвечаю, что это генетика и заслуженное возмездие.
Но никто из нас не спорит с очевидным: дети у нас получились поразительно красивыми.
Компания Адриана за эти годы вышла на новый уровень. Сухим языком деловой прессы это называется «укрепила лидирующие позиции на рынке» и «успешно расширила международное присутствие». Моим языком — он работает так много, что иногда я подозреваю: где-то в его кабинете спрятан второй, более роботизированный Адриан, который подменяет оригинал. Но, как бы ни рос масштаб его бизнеса, кое-что не изменилось: он по-прежнему приходит домой и первым делом ищет глазами меня и детей, будто все остальное — только шум за дверью.
А я… я все-таки доучилась.
Сдержала обещание, данное себе и ему.
Сначала было трудно совмещать учебу, беременность, потом младенцев и весь хаос новой жизни, но я упрямо шла до конца. И, наверное, именно это Адриан уважает во мне больше всего — не мою внешность, не остроту языка, а то, что я всегда пытаюсь достроить себя сама, даже когда проще было бы лечь на готовое.
Теперь я работаю в его компании директором по коммуникациям и развитию бренда. Официально — курирую внешние проекты, репутацию, креативные кампании и стратегические партнерства. Неофициально — слежу, чтобы гениальные мужчины в дорогих костюмах не превращали публичный образ компании в стерильную скуку. Иногда я прихожу на совещания и одним вопросом рушу презентации, над которыми они сидели неделями. Это ужасно бодрит.
Иногда я все же участвую в съемках «Вандердайн». Не постоянно, а выборочно — когда проект действительно цепляет. Пять лет назад старые снимки, сделанные почти случайно, внезапно разлетелись по сети и журналам, и публика с какой-то одержимостью принялась обсуждать мою внешность: скулы, глаза, «хищную нежность» во взгляде — господи, чего только о себе не прочитаешь, если люди вдруг решат, что ты эстетически удачная. Меня это одновременно смешило и раздражало, но в итоге именно та волна интереса дала мне возможность выбирать самой: сниматься редко, но на своих условиях.
В нашем доме редко бывает тихо. Отец и Маргарет приезжают часто, почти каждый уикенд. Сразу начинается движение: шум, смех, крики, как будто в доме взорвался маленький вулкан. Близнецы обожают деда — бегают за ним по всем комнатам, тянут за руки, требуют показать что-то, покатать на кресле-качалке, рассказать миллион историй. Отец смеётся, улыбается, терпит их шалости, а глаза блестят, будто он снова ребёнок.
В такие моменты я всегда стою в стороне, наблюдаю, улыбаюсь и думаю: Вот оно. Наш хаос. Наша семья. И как же хорошо, что они есть.
Иногда мне сложно поверить, что когда-то я боялась любви.
Боялась привыкнуть.
Боялась, что хорошая жизнь закончится, и я разучусь жить иначе.
Теперь я знаю: главное — человек, рядом с которым тебе не страшно оставаться собой. Человек, который видит твои худшие стороны и не отворачивается. Человек, с которым даже абсурдная, трудная, нелепая история вдруг складывается в судьбу.
Порой ночью, когда дети наконец засыпают, а город за окнами приглушает шум, мы с Адрианом лежим и вспоминаем всё с самого начала.
Мы подарили друг другу будущее.
Настоящая любовь — не тогда, когда всё с самого начала легко и правильно. Настоящая любовь — это когда вы проходите через страх, гордость, глупость, боль и все равно выбираете друг друга снова. И снова. И снова.