Глава 14

Земля дрожит под ногами, колени вот-вот застучат друг о друга и зубы клацают, да. Только не от воспоминаний полета и страха. А от того, что происходило там.

И как мне теперь забыть...

Возможно ли забыть, когда Эверест еще и издевается?! Этот полет сплошные контрасты: страх и восторг, холод и жар, скоротечность и замершее в моменте время. Его язык, как раскаленное клеймо, оставивший след на коже. Это влажное, порочное касание, пожалуй самое контрастное. Ветер, что отнюдь не гасит, а наоборот раздувает внутреннее пожарище. Хочется поднять руки и попытаться стереть след, но я знаю, что попытка будет тщетной. Этот знак, его поцелуй во мне отдаются и вибрируют вместе с ходящей ходуном землей.

Терпеливо жду пока отцепит от себя и развернувшись, хватаюсь за могучие, твердые плечи, чтоб не упасть.

— Ты! Ты... В-вы! Вы! — заикаюсь держась одной рукой, колочу кулаком второй куда не попадя. — З-зачем?! — Мне не хватает воздуха на слова, чтоб сформулировать свое возмущение. — Я... я... больше никогда! Слышиш... те? — Смотреть на него не могу, потому что хочется почувствовать эти губы не только на шее. Адреналин от прыжка шарашит по венам и толкает к моему Эвересту: прикоснуться, прижаться, впечататься в него. Почувствовать так, как в самолете... Опустив голову, бодаю лбом его грудину, потому что если продолжу, то вновь сотворю лютую дичь, похуже, чем с пальцем.

— Мне очень жаль, Д-демид Александр-ррович, что я в ваших глазах выгляжу шлюхой, так вы сказали, д-да? — Зубы все клацают о друг друга и я заикаюсь, — я все осознала, как видите. Пр-равильный мальчик и правильные отношения. Чтоб, вдруг меня кто по самые гланды не выебал. Так в-вы сказали? — Мне больно, больно говорить и держаться за него, как утопающий хватается за спасательный круг. Больно, потому что я хочу, совершенно другого: привстав на носочки коснуться щетинистого подбородка, запустить свой язык ему в рот и отпраздновать свою смелость и победу не игристым шампанским припасенным Козырем и дожидающимся в багажнике нашей тачки, а его вкусом на своих губах. Но "шалава" и "шлюха" звучат пощечинами в голове. Хлесткими и звонкими, по одной на каждую щеку.

Выдохнув, собравшись с силами я поднимаю голову, ныряя в серебристый сосредоточенный взгляд.

— Спасибо, что это были вы, мой первый. Говорят, о них никогда не забывают. Я про прыжок если что.

— Так ведь ты выпрашивала, Кира, — выпрашивала. Напрашивалась. Лезла на рожон. У меня было достаточно времени подумать, что с ней вдруг стало. Она и раньше за мной ходила, как привязанная. Одно время я даже стал избегать приездов в их дом. Ну, куда это? Чтоб дылда в двенадцать лет, а все на коленки лезла? Ладно еще семилетка сопливая, но потом-то... вроде даже поутихло все. И вот на тебе. А главное, сука, в какой момент я вдруг уподобился ее отцу? Когда у меня вдруг тахикардия началась от взгляда на малолетку? — Будь готова отвечать за свои слова, если такая смелая рот открывать. А если не готова, то… — я “зашил” себе рот пальцами, — молчи уж.

А потом взял и подмигнул ей. Как мальчишка, как этот ее сопляк Козырь. И какого хера он мне покоя не дает?!

Отстраняю ее от себя:

— Хватит, кисточка. Отставить истерику. А то вон, твой Ромео спасать бежит. Еще приревнует, не дай боже.

Начинаю отстегивать от себя снарягу. Приводить в порядок последствие прыжка. И я не о куполе и спутанных стропах сейчас. Мозги в порядок приводить мне надо, а не парашют.

Надо было отпустить их вдвоем прыгать. Летел бы рядом, сам по себе. Одиночка, каким всегда был.

Надо было. Так правильно. Но глядя на злой Киры взгляд понимаю, что поступил бы так еще раз и еще. И хер покласть на последствия. Я себя более живым, чем в эти несколько минут уже лет пятнадцать не ощущал. Думал, всё — умер внутри, сгнил. И вот тебе. Под левое ребро, как штык-нож всадили. Хриплю, как при смерти, сердце колотит в грудину, качает кровь, бьется то в мозгу болью, то в штанах пульсирует.

Твою мать...

Сажусь на корточки, делаю вид, что методично прибираю полотнище. Таким же меня все видят. Правильным, дотошным. Надежным как скала. Человек-гранит.

Сука…

А Игорева пигалица сверлит взглядом мне спину. Жрет прямо. Я видел по глазам бесстыжим, что она бы и зубами меня сожрала. Как заправская хищница.

Когда выросла, твою мать?

— Ну, как тебе, Джокер? — в голосе Козырева мальца столько восторгов, аж глаза хочется закатить.

Лучше тебе, парень, не знать, как ей.

Сердце раскалывается пиздец как больно.

Я проходил.

Встаю, оборачиваюсь:

— Живой? Целый? Батька твой мне хоть башку не оторвет. Снарягу-то чего бросил? Крепостное право отменили. Тут тебе не аттракцион для мажоров. Ручками все, сам.

Козырь поджимает губы. Не нравится, когда в дерьмо носом при бабе макают?

Я и сам не знаю, зачем все время опускаю его. Характер такой мерзкий. И бесит до одури. До белого каления.

Хлопаю его по плечу примирительно.

Да брось, Гордый. Это ж птенец Козыря. Ты его со сраных памперсов знаешь. Ну какие вы соперники. Мимо, Гордый. Мимо.

— Ты молодец, Макс. Уважаю. Как мужик прыгнул. Но снарягу все же собери.

Кира молчит. Глаза в пол. Вот как оказывается рот закрывался легко и просто. И вроде бы радоваться, а мерзко на душе.

Сука ты, Гордый. Мудак как есть. Трижды.

— Ты тоже молодец, Кирюх. Ну, все? Больше высоты не боишься? Победила? Можно теперь и на Эверест лезть, а? — вроде шучу. А она вздрагивает, как будто я ее ударил или кипятком окатил.

— Что стоишь, герой. Успокаивай даму свою. Та ну вас. Пойду уберу снарягу твою. Валите уже оба. Марш!