Глава 13

Забираются в самолет, такие оба счастливые, а меня раздирает отчего-то. От предвкушения, прямо до трясучки. Как я, сука, с этой гражданской работой давно не прыгал. Мать его, хорошо если положенные годовые. А в прошлом году так некогда было, что мне их за красивые глаза нарисовали. Положенные после сорока, в моем звании, три жалких прыжка в год.

Три, твою мать… Что такое три прыжка?

Берцы отчетливо передают в позвоночник урчание мотора старенькой Аннушки. Красивая девочка, надежная. Таких самолетов еще поискать. И мне бы, дураку радоваться, а я смотрю на сцепленные руки Козыря и Сергеевой и отчего-то так бесит, что кинул бы его прям так, в синее-синее небо. Хотя, вот как раз и кину, если трусанет. Вообще, он ведь совершенно Игоревой пигалице не подходит. Мягкий как смола. Обтекает ее всю. Слюной капает. Нет в нем жесткости, чтобы нахальную натуру обуздать. Она же с детства отцовский поганый нрав переняла. Ей с мягким мужиком никак нельзя. И его поломает, и сама нарыдается.

Тьфу. Молодая, дурная.

Ранняя.

— Козырь, ты садись давай, сюда вот. И пока высоту набираем, чтоб ни шагу. Еще не хватало, чтоб башку себе прошиб до прыжка. Сначала прыгни, а потом ноги-руки собирай. Не в обратном порядке.

Что-то я сегодня лимит язвительности на год вперед перерасходовал.

— А ты куда. Эй, алло! — Хватаю руку Киры, не позволив плюхнуть свой зад к голубку. — Сюда давай.

Поворачиваю ее к себе спиной, плотно вдавливаю в грудь, затягиваю крепёж, привязывая к себе за талию. Протягиваю ремни под паховый карабин. Тоже притягиваю ближе.

Она каменеет.

Сопит. Молча. Это ж какой сегодня праздник такой? Никак Христово Воскресенье?

— Взлетаем товарищ полковник? — басит пилот.

Завозились мы, верно.

— Поехали, капитан! — Сажусь, пристраиваю Киру себе на колени. Она пытается отстраниться, ерзает. Наклоняюсь и тихонько, чтобы хахаль ее не услышал, шепчу ей в ухо:

— Будешь ерзать, разобьемся нахуй.

Вновь каменеет нерушимым изваянием. А мне так пьяно и смешно от этого. Как будто мозг отшибло. Так она пахнет хорошо. Юностью, свободой. И мотор у Аннушки вибрирует в груди. И салярой несет чутка. Все такое родное, как машина времени на много лет назад. Как будто снова девятнадцать, я в учебке, на своем первом полете. Хмельной, как наркоман проклятый.

Киру колотит как в горячке. Я аж напрягаюсь. Дрожь тут же передается мне по телу, отзывается вполне естественно и я знаю, что Кира это четко прочувствовала.

Твою мать.

Дурная была затея, Гордый.

Что ж ты совсем мозгов лишился?

А сам еще и подначиваю ее:

— Ты что ж, боишься, Кисточка? Куда борзота подевалась-то?

— Я высоты боюсь, — жалуется она тихо. Смотрю, парень ее сидит спокойно. Собранный. Руки на коленях как первоклассник.

— А ты не бойся, Кирюха. Первый раз прыгать не страшно. Ты все на автомате делаешь и не знаешь еще, что как. Вот второй да. Обосраться страшно.

Она аж голову поворачивает от удивления.

— Почему это? — Мы с ней сидим почти впечатанные друг в друга, и она прям по губам щекой мажет. Меня, если б не сидел, с ног бы сбило, клянусь. Сам не знаю, как так. Еле легкие раскрыл, чтоб вдохнуть.

— А второй раз ты уже в курсе, какая подстава за бортом. Я, помню, стою у рампы и думаю, сука, какого хера меня вообще к Дяде Васе занесло?! У нас еще в первый прыжок один пацан не очень удачно сиганул. Хорошо, запаска спасла. А то б…

— Не так чтоб успокоили, конечно, — Киру начинает колотить еще сильнее.

— Да тихо ты, – Кладу ей ладонь на живот. Заземляю чутка, чтоб под мое дыхание подстроилась. — Дыши, давай. Вот так.

— Товарищ полковник! Пора! — Поднимаюсь, буквально выталкивая Киру на ноги. Как будто отказали что ли у нее от страха?

— Козырь, вставай, первым будешь. У тебя стандартный, сам откроется. Остальное помнишь? — кивает. Встает у рампы. Ждет. Вижу, что страшно парню, но лицо терять не хочет. Помню себя таким же и молодею от их эмоций. Вот тебе, сука, и машина времени.

— Пошел! — а он стоит. — Пошел, мать твою! — толкаю его в спину. Летит. А позже б прыгнул — хана. Улетит бог весь. Ищи потом. У него ж неконтрольный. Куда ветер дует, туда и плывешь как одуванчик. Это у нас с Кирюхой управляемая версия.

— А мы? — голос ее дрожит. Сука, так эта дрожь скребет внутри, что я б вот прям сейчас бы зубы на ее шее сжал. Как зверь голодный на свежий шмат мяса.

— А мы с четырех тысяч пойдем, — хриплю ей на ухо и меня разносит смехом. Ей богу, как бухой. — Отсюда смехота прыгать. Даже обосраться от страху не успеешь.

— Как с четырех? — по голосу слышу, что к нам подбирается истерика.

— Да не бойся ты, Кирюх. Ты ж со мной. Упаду, но все равно поймаю.

И мы стоим вот так у самого края, в шаге от прыжка, пока Анечка давит выше. Пока капитан не кричит, что взяли высоту и можно. А потом сталкиваю ее своим весом.

Кира орет. Ветер хлещет нам в рожи. И так хорошо. Мне кажется вообще в жизни так хорошо никогда не было. Вот как сейчас первые полеты помню, говорят, незабываемые. А этот… Я ж и прыгал уже как по накатанной. Безвкусно, как секс с женой. Потому и реже стал, что все одно. А тут… как в первый раз. Аж сердце заходится. Дергаю кольцо.

— А представляешь, Кир. Не раскроется. Так и помрем вместе. В обнимку, а?

И смешно, бля. Ну точно мозги отшибло.

— В-вы п-псих…

— Да пошутил я, Кисточка. Не дам я тебе убиться, ну. Глаза-то открой. Смотри, красиво как. Никогда ничего красивее в жизни не видел, чем прыгать вот так. И весь мир у твоих ног.

И тебя. Тебя красивее, кажется, тоже не видел.

— Руки расправь и направо смотри, — послушно тут же выполняет. Наверное решила, что это жизненно важно. И так мне весело от ее неумелости, от того, что всему ее учу. И мысль шальная, что я б ее столькому мог научить. Всякому…

Достаю на штативе камеру и делаю несколько наших фото. На память. А когда убирать стал, случайно мазнул губами по коже и… пропал. Забыл вообще все на свете. Опомнился уже от того, что скоро садиться, а я вылизываю языком изгиб ее шеи и хмельной, как после запоя. Твою мать…

— Так, Кирюх. Садиться пора. Ты ноги, как скомандую, подожми. А потом как велю выпрямлять, широко расставь вот так. Поняла?

Она кивает молча. Земля летит на нас стремительно, в глазах все смазанное, зелень, чернозем — все одним пятном. Амортизирую ей встречу с землей своим телом. Спецом подальше от Козыря с ней сел. И так мне легко, что снова шепчу ей в ухо:

— Ну что, трусы-то не намочила?

— А мне уже не страшно, — отвечает нагло. А саму трясет до сих пор.

— Так я и не про страх спрашивал, Кисточка.