Глава 24

Кухня пропиталась запахом лука, мяса со специями, а я когда мимо прохожу, только ее запах и чую. И все. Как будто вообще ничего больше кругом. Помню, как она пахла ТАМ. Желанием, нетерпением. А теперь свежестью и мылом. Я даже помню, какой марки у нее флакончики стояли на бортике ванной. Я все там помню. До миллиметра… До миллисекунды. Телом, яркими вспышками картинок в голове.

Кира сосредоточенно помешивает двумя вилками в миске салат. Подхожу, чтобы ссыпать туда пригоршню луковых колец. Ловлю ее руку. Опять зависает.

Я знаю, о чем ты думаешь, кисточка.

Я тоже думаю об этом.

Сцепленными руками накалываю на вилку помидор, подношу ко рту.

Кира сглатывает, оборачивается тоже, чуть развернувшись в корпусе. Меня бьет под дых ее запахом. Аккуратно снимаю губами с вилки помидор:

— Соли мало.

Вернувшись к мясу, выключаю огонь. Маринад отменный вышел. Игорь говорил новый рецепт. Итальянский что ли…

— И куда же вы меня будете водить? Где у нас свиданки будут? В отеле? — а голос дрожит.

Роюсь в шкафах в поиске тарелок и прочей сервировочной ерунды:

— Я никуда не буду тебя водить, Кира. Ни в отели, ни в рестораны.

Потому что не могу. Даже если бы и хотел.

Отрезаю кусочек мяса, дую на него на вилке, подношу к ее сжатым губам:

— На-ка попробуй. Осторожно только, горячее.

— Как будто мне от вас рестораны надо. — Невольно вспоминаю такой же разговор с Танькой. Ей вот, оказывается, тоже меня надо. Сука. Задаю Кире тот же вопрос, что бросил вместо острого ножа в безоружную жену:

— И что же тебе от меня надо, если не рестораны?

Сейчас-то понятно, что. Раздразнил ее нарочно. Поманил пальцем, пообещал. Но девочки в девятнадцать все ещё слишком девочки. И вряд ли одного только секса ей будет достаточно. А больше… я ведь никогда не предложу ей ничего другого.

Отстань от нее, Гордый. Вот, что ей НА САМОМ деле надо.

Такая, сука, правильная мысль. Но я не отстану. Потому что погряз. В ней. В том, как себя с ней рядом ощущаю. Ещё тогда, в самолёте понял: попал. Как гниющий заживо, которому пообещали исцеление. Пусть даже за чужой счёт. За ее счёт.

Молчит.

Фыркает, осторожно тянется губами к вилке, снимая горячее, сочное мясо:

— Мне нравится, вкуфно, — все еще жуя, пытается отодвинуться на безопасное расстояние. — Повезло нам, с мясом. Там народ вынужденно травоядный остался, да?

Звучит до смешного странно. Вижу же, что ей до усрачки неловко под моим голодным взглядом. Вспоминает, как совсем недавно таранил ее желанием через отражение в зеркале и, снимая с вилки мясо, дуреет от того, что не отрываясь слежу за ее губами. По глазам ее стеклянным вижу, что дуреет.

— А ты, значит, знатный мясоед? — стираю с ее губ мясной сок пальцем. — Я думал девочки больше по сладкому.

Девочки…

Как заставить себя вспомнить, что она ребенок совсем?

Да какой на хер ребенок!

Совершеннолетия уже.

Вдвое меня младше…

Мысли воровские, черные и белые, те что из остатков совести слеплены, как фигуры бьются в голове. Свои и чужие. И наших бессовестно бьют. Топчут знамёна истины грязным сапогом жажды.

Заполучить. Обладать. Присвоить.

Если бы она не смотрела на меня такими глазами.

Я много всяких глаз видел. Похотливых, меркантильных, попросту обдолбанных… Видел в них себя. Такого же падшего. Сползающего по собственной шкале человечности. А в ее зрачке другой.

Почему, сука?!

Если бы она смотрела на меня, как Танька например. Обвиняюще, с осуждением и горечью. Или как похотливая сучка… А смотрит как на героя.

Ну какой я теперь на хуй герой?! Лег под систему, как она сейчас под меня готова лечь.

Раскладываю мясо по тарелкам. Ставлю перед ней, насыпаю через край миски салат. Никакой тебе ресторанной красоты. По-простому все. Вот какой я. Хотела настоящего.

Смотри, кисточка. Смотри.

— И что же, Демид Александрович? Раз никаких квартир и ресторанов, как вы себе представляете... — как будто собирается утвердить это страшное "нас", но не решается. — Как вы вообще себе представляете все? Машина в темном-темном лесу на опушке? Или это был разовый урок, а?

Ну вот. Растерянную девочку снова подминает под себя бесстрашная до похабщины язва. Так всегда происходит, когда она на нервах. Понимаю, проще быть ежом, чем показать, что слова задевают. Смотрю на нее молча, пока с масляных губ льется яд. Знаю, откуда ноги растут. И потому просто жду, когда поток иссякнет.

— Я ведь говорил тебе, Кира. Возраст трахаться в машине, наскоряк, уже прошел. Знаешь как говорят? Долго ли умеючи. Так вот как раз умеючи долго. Ешь давай. — Сажусь напротив, режу мясо. Нож неприятно скребёт по тарелке. Свет внезапно несколько раз подозрительно моргнул, а за окном шарахнул гром, озарив чернильную темень молнией. Ещё не хватало, чтобы свет вырубился. Генератор в гараже. На улице льет.

Мне ей нечего больше сказать.

Противно только, что соплячка задаётся вопросами, которыми бы мне надо. А я не хочу. Потому что правильные ответы меня не устраивают.

Достаю из холодильника минералку и какой-то сок. Трясу в воздухе тарой:

— Тебе который?

— Не хотите, значит, беседы беседовать? — я усмехаюсь, тыкаю вилкой на минеральную воду. — Все ясно, Демид Александрович. А что же... — меня прерывает трель звонка телефона. Мы оба глядим на улыбающееся лицо моего отца на экране смарта. Я сглатываю, потому как сердце испуганно бьется о ребра, а в ушах звенят слова Эвереста по утыканный камерами дом.

— Да?

— Кира? — голос звучит обрывками. — Вы там как?

— Мы... — вырывается из меня со страхом. Я не смогла из себя выдавить вот это "мы" и пожалуйста, как просто оперирует местоимениями отец. Конечно же, совершенно не думая ничего такого, но его это "мы" для меня горячей лавой по венам. — Нормально мы, пап. Ужинаем, вот.

— Ты Демида отравить решила? — в треске плохой связи слышится отцовский смех. — Побереги мужика, ну.

— Он готовил, — бросаю на Гордого быстрый взгляд. Он спокойно ужинает, а я готова ужом на столе виться. Э, нет, так не пойдет. Так я сама нас спалю, даже говорить ничего не надо... выдыхаю, пытаясь расслабиться, съезжаю по стулу. — Вкусный стейк получился.

— Я там по своим каналам пробил, до завтра погода херня. Мы и так это знали, конечно. Вы ешьте, пейте, что там еще... — перебирает отец, а я готова истерично рассмеяться от перечисления вариантов досуга. Особенно впечатляет его многозначительная пауза. Неудивительно, что отец не может придумать, что делать взрослому мужику с малолеткой. Нет, он знает, конечно, но то другое, не со мной.

— Можем в настолки сыграть, — подкидываю идею, чтоб замять неудобную паузу. Ты же, папуля, с Наташками своими уж точно не в ладушки бы играл.

— Ну, найдете что, да. Мы Козырей вытащили, все нормально.

— Да, мне... — я опять спотыкаюсь на слове, — Макс звонил.

— Связь может пропасть, но Демид знает, что где в доме. Ты не волнуйся.

— Все ок, пап. У меня тут ужин остывает.

— А мы сосиски и траву жрать будем, — он опять смеется. — Везучие вы.

— О, еще какие, — кошусь на Демида, наблюдая за тем, как он делает несколько глотков сока, облизывает нижнюю губу. — Ладно, пока, пап.

— До завтра, — отец добавляет в голос металл. — Не делай Демиду нервы, прошу тебя.

— Да что ж я, по твоему, — внезапно веселюсь, — над пенсионером буду издеваться? Все, пока. — Отключаюсь и смотрю с озорством. — Ну что, пенсия, чем вечер займем в самом деле? Настолки? Фильм? Или по комнатам и спать?

— В разведку с тобой не ходить, кисточка, — в шаге от провала, а ему смешно. — Доедай давай. Настолки ждут. На этом столе разложимся или как?

Чувствую, как снова заливаюсь краской. Это он про настолки-настолки же? Или с чем мы на этом столе разложимся?

Ошарашенно заедаю эту мысль салатом, пока Гордый собирает посуду в раковину:

— Я готовил, тебе мыть. Умеешь хоть?

И с такой насмешкой смотрит, как будто я правда королева неумех в его глазах. Не прям чтоб самостоятельная на его фоне, так и лет мне вполовину меньше, и жизнь у меня вообще другая. Ловлю себя на мысли, что ни черта о жизни Эвереста не знаю. Хотела бы, да кто мне расскажет-то. В детстве он меня всерьез не воспринимал, а теперь… Не до задушевных бесед в нашей ситуации.

— У вас в подвале стол хороший мягкий, кстати. Ты как шары катать? Умеешь или тоже учить надо?

Демид упирается задом в край столешницы и смотрит, вода течет по моим окутанным пеной пальцам. Так смотрит, что у меня мурашки по спине бегут. И ноги дрожат.

— Смотря какие шары, — бурчу себе под нос, а затем понимаю, что звучит двусмысленно, — эээ, я хотела сказать, что в боулинг хорошо играю, а бильярд не очень. Там же тоже просчитать ходы, всякие стратегии и вообще…

Справившись с посудой, вытираю руки об кухонное полотенце, вешаю на крючок и наконец-то разворачиваюсь к Эвересту... а он стоит так... притягательно. Так и хочется подойти, примоститься между его ног, обнять за шею и поцеловать. Губы его почувствовать на своих губах, язык... от его прикосновения к шее, тогда, во время прыжка меня лихорадило, бросало то в жар, то в холод. Каково это, поцелуй Гордого?