Глава 8

— Тань, ну ты готова? — заглядываю в спальню, сидит в халате ещё. Платье на спинке стула, взгляд пустой.

— Не хочу я никуда идти, Гордый. Соври, что нездоровится. Что мне там делать?

— Ну как что? Там же все будут. И Корызя жена, и Сергеева, и Власовы. Вы же вроде дружили?

Она поднимает на меня насмешливый взгляд.

— Знаешь, какая у нас дружба? На фоне общей беды.

Подпираю плечом дверной косяк. Интересно девки пляшут.

— Что ж там за массовая печаль такая?

— Несчастная любовь, Гордый. Безответная.

Мне аж рассмеяться хочется сначала. Ну какая, мать твою, любовь. Где она осталась? В лихих девяностых? Но так она смотрит, что смех в глотке застывает. Сажусь рядом. Танька замирает, как статуя у театральной колонны. Мраморная, бесчувственная. Смотрю на нее и сами собой на ум лезут насмешки Игоревой пигалицы.

— Тань, давай сходим, а? — она оборачивает ко мне лицо. Морщинки все равно видно, хоть и зачастила по своим косметологам. И глаза такие усталые, грустные. Не молодые глаза. А как сияли когда-то. Казалось, выключи свет и все равно будет как днём от ее взгляда.

В который раз задаюсь вопросом, куда все это делось-то. Почему? Кто из нас не доглядел?

— Иди один, Гордый. Скучать тебе точно не дадут. — Она тянется, поправляет воротник. Галстук я не повязал, не прием у губернатора поди. — Ты мужчина видный, один в сторонке весь вечер не простоишь.

И так мне тошно от этих слов. Прям как ножом под ребра. И никак, сука, не могу отделаться от мысли, что все это я. Взгляд этот потухший, седина, морщины… все моими руками сделано.

— Мам, почему у Лехи мамка тебя старше, а как будто молодая? — мне лет десять всего, но разницу между ухоженной Лехиной мамкой и своей натруженной вижу хорошо и четко. И мне не нравится эта разница.

— Понимаешь Дёма, Лёшина мама замужем. А я одна.

— Так разве оно не легче одной?

— Не легче, сынок. Ты запомни на потом. Женщина она как цветок. Будешь хорошо заботиться, долго цветет, пахнет вкусно, глаз радует. А если ни воды ему, ни света, ни слова ласкового — зачахнет.

Танька сдувает пылинки с моего плеча. Пальцы холодные, дрожат. Ловлю ее ладошку. Кольцо дорогое, бликует от потолочных светильников.

— Давай сходим, Тань. Вместе.

Она вздрагивает от тона, хмурится. Как будто не верит. Я поднимаюсь, чувствую себя редким козлом. Совесть что ли проснулась? Иду к ее шкафу, матерясь перебираю вешалки.

— Наденешь это? В нем у тебя глаза как звёзды светятся.

Танька чуть наклонив голову молча смотрит то на руку мою, то на вешалку. Прям вижу, как раздумывает. А глаза, в самом деле, как подсветил кто. Правду, видать, говорят: ласковое слово и кошке приятно.

— Если оно тебе больше нравится… — Танька встаёт, забирает платье из моих рук. Чуть заметно, неуверенно улыбается. А мне так паршиво от этого на душе. Хоть наживую грудину дери руками, чтоб выкорчевать неприятно это чувство.

И в голове опять:

“У вас же есть кукла, чтоб наряжать и в свет выводить”.

А Татьяна уже халатик свой скинула и юркнула в платье.

— Поможешь застегнуть?

Молча подхватываю бегунок, смотрю, как он сцепляет между собой зубья молнии, скрывая перемычку от лифчика на спине, а кроме горечи и гадливости от себя такого ничего не чувствую. Хотел бы, сука. Хотел бы…

Закрыв за женой пассажирскую дверь, обещаю себе быть на этом вечере хорошим мужем. Хоть разок не свой статус за ее счёт поднять, а ее в глазах этих кур размалеванных чуток повыше посадить.

— Только давай не долго, Гордый, — Танька смотрит в окно. Ровная спина напряжена, плечи каменные.

— Уедем, как только захочешь.

Она удивлённо оборачивается:

— Правда?

— Правда, Тань.

Жена кладет мне ладонь на колено. Как раньше, в молодые годы. А я даю по газам, чтоб быстрее доехать до дома Козыря. Жжёт мне ее ладошка. Хоть ты, сука, ори.