Глава 45

Офис отца Ильи находился совсем недалеко от пентхауса его сына, поэтому на всю дорогу мы потратили от силы минут десять, не больше. Представительский автомобиль плавно затормозил у сияющего стеклом бизнес-центра. Дальше двое молчаливых верзил из охраны вежливо, но непреклонно провели меня к лифту, зашли следом и вместе со мной поднялись на седьмой этаж, на уровень VIP-кабинетов руководства. Как только створки с тихим шипением разъехались, чтобы я в растерянности не бродила по длинным коридорам, меня тут же перехватила ухоженная секретарша и повела прямо к массивным двойным дверям кабинета Кострова-старшего.

— Пройдите, пожалуйста, за мной. Владислав Игоревич уже ждет вас в своем кабинете, — заученно и профессионально произнесла девушка.

И из-за этой её случайной фразы я наконец-то впервые узнала, как именно зовут отца Ильи — Владислав Игоревич. На секунду эта новая информация настолько сильно захватила мои мысли, заставив сопоставлять факты, что я даже не обратила должного внимания на другие, куда более важные слова секретарши. На то, как именно она это сказала: «Владислав Игоревич уже ждет вас». Ждет! В единственном числе. Не ждут вместе с Илье и его женщиной, а ждет… один.

Двери распахнулись, меня мягко завели внутрь просторного, залитого светом кабинета, и только тогда я с нарастающей тревогой заметила то, чего никак не ожидала. Мужчина в кабинете находился в абсолютном одиночестве. Никакого Ильи, никакой его новой загадочной пассии здесь не было и в помине. Правда, прямо в центре гостевой зоны был накрыт роскошный стол, на котором стояла уже открытая бутылка дорогого шампанского, но хрустальные бокалы рядом почему-то были полупустыми, словно из них уже кто-то пил.

— Ой… Я, наверное, слишком рано приехала или… — начала я растерянно, пятясь назад к выходу и крепче прижимая к себе сумочку.

Но Владислав Игоревич тут же стремительно бросился мне навстречу. Он не дал мне договорить, бесцеремонно перехватил мою руку чуть выше запястья и настойчиво подвел к своему огромному рабочему столу, за которым до этого сидел.

— Илья уже тут, Исла. Буквально минуту назад припарковался внизу, сейчас как раз поднимается на лифте, — с натянутой, слишком любезной улыбкой заверил он меня.

Я натянуто, облегченно улыбнулась ему в ответ, но внутри меня всё равно с новой силой заворочалось какое-то глухое, липкое напряжение. В груди мгновенно возникло странное, лихорадочное предчувствие… Подвоха. Беды. Смертельной опасности. Слишком уж слащавым, слишком фальшиво-обходительным был сейчас отец Ильи. В то время как его холодные, расчетливые глаза говорили совершенно о другом — в них застыло жестокое, зловещее торжество.

— Простите, Владислав Игоревич… Я думаю, будет намного лучше, если я подожду Илью снаружи, в приемной, — быстро бросила я, пытаясь силой вырвать руку и уйти прочь из этого душного пространства.

Но отец Ильи намертво ловит меня за вторую руку, лишая малейшего пространства для маневра. В этот самый момент на его рабочем столе резко оживает аппарат внутренней связи. Мужчина, не переводя с меня своего ледяного взгляда, нажимает кнопку и бросает в микрофон всего одно короткое, хлесткое слово-приказ:

— Пропусти!

А дальше, прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, он нажимает еще одну кнопку на селекторе и жестко приказывает своей секретарше немедленно покинуть свой пост на ресепшене и уйти с этажа. И эта странная, пугающая деталь меня окончательно, до паники настораживает. В ушах начинает оглушительно шуметь кровь.

Я изо всех сил дергаю руку назад, упираюсь ногами в дорогой паркет, но мне не удается вырвать ее из железного захвата этого мужчины. Он был невероятно, по-медвежьи сильным и… Теперь на его лице больше не было той фальшивой вежливости. Его черты исказились, став пугающе злыми, хищными и беспощадными. И уже сейчас, с опозданием, до моего парализованного мозга начала доходить страшная истина… Это ловушка. Самая настоящая, грязная и просчитанная ловушка.

В тот самый момент, когда я в ужасе окончательно осознаю это и собираюсь закричать на весь этаж, призывая на помощь, мужчина резко выбрасывает вторую руку вперед. Он грубо хватает меня за шею и со всей силы сдавливает мое горло своими огромными, безжалостными пальцами. Воздух мгновенно перекрывается. Из горла вырывается лишь глухой, задушенный хрип. Я начинаю отчаянно задыхаться, брыкаться, дико вырываться, бить его кулаками по груди, но всё тщетно — Костров-старший держит меня как каменная стена. Из глаз от нехватки кислорода сами собой брызжут горячие слезы, застилая обзор.

— Знаешь, Исла… — тихо, прямо мне в лицо цедит отец Ильи, и на его губах играет зловещая ухмылка. — А ведь ты сегодня у своего дома была действительно чертовски права… Мой Илья слишком упрям, слишком пошел в меня. И он никогда в жизни добровольно не бросит тебя, если ему в этом деле немного… не помочь со стороны.

Добавляет он этот бред с глухим смешком, и его вторая, свободная рука резко, безжалостно тянет вниз за тонкую шелковую ткань лифа моего нового платья. Ткань с треском рвется, полностью обнажая и освобождая мою грудь. Я даже не думала в этот момент о том, чтобы прикрыться, оттолкнуть его или уберечь остатки своей женской гордости. Гордость умерла. Жизненный кислород уже практически не поступал к мозгу, и все мои мысли были сосредоточены только вокруг одной-единственной, первобытной цели — выжить. Сделать хотя бы один спасительный глоток воздуха.

Перед глазами начали стремительно плыть огромные черные пятна, сознание ускользало, а комната погружалась в темноту. Я задыхалась. Я медленно умирала в его руках.

В этот момент за тяжелой дверью кабинета внезапно послышались чьи-то уверенные, быстрые шаги по мраморному полу коридора. Звук приближался. В ту же секунду отец Ильи, действуя с пугающей, просчитанной скоростью, резко смахивает свободной рукой абсолютно всё со своего массивного рабочего стола. На пол с грохотом летят папки, документы, канцелярия. Одним мощным рывком он переворачивает меня и укладывает лицом вниз, наваливая моим животом на полированное дерево. Он наконец-то разжимает свои пальцы и отпускает мое многострадальное горло.

Изголодавшиеся легкие пронзает острая боль. Я выгибаюсь и начинаю жадно, судорожно хватать ртом спасительный воздух, хрипя на весь кабинет. Но прийти в себя мне не дают. Одновременно с этим я физически чувствую, как грубые пальцы подхватывают подол моего разорванного нового платья и бесцеремонно задирают его высоко вверх, полностью обнажая бедра. Мои шелковые трусики безжалостно ползут вниз. А дальше… дальше в звенящей тишине раздается металлический звук расстегиваемой пряжки ремня и сухой треск молнии — этот ублюдок лихорадочно расстегивает свою ширинку.

Он не трогает меня, нет… Настоящее насилие в его грязные планы не входило, он даже не думал об этом. Этот монстр просто профессионально, до мельчайших деталей создавал для стороннего наблюдателя однозначную, неопровержимую картинку страстного, безумного секса на рабочем месте. Интимный стол со свечами и шампанским на заднем фоне, мой полуобнаженный порочный вид, его спущенные штаны и мое тяжелое, загнанное дыхание, больше похожее на стоны… Смертельная ловушка захлопнулась.

В эту самую секунду дверь в кабинет с грохотом резко отворяется. Сквозь упавшие на лицо растрепанные волосы я отчетливо вижу вошедшего Илью. Он заходит в помещение абсолютно спокойно, расслабленно, но когда его взгляд натыкается на всю эту дикую, извращенную картину… Его шаги затихают. Наши глаза встречаются, и в этот короткий миг в Илье словно что-то с треском ломается внутри. Напрочь. Навсегда. Его взгляд… Тот страшный, пугающий взгляд, который был у него в эту роковую секунду, я совершенно точно никогда в своей жизни не забуду. В нем за секунду выгорело абсолютно всё.

Я отчаянно пытаюсь приподняться на локтях, пытаюсь закричать, объяснить, сказать ему хоть что-то, но из сожженного горла не выходит ничего. Срывается лишь едва слышный, беспомощный, жалкий писк:

— Илья…

— О Боже… Сын? Ты что, серьезно? Тебя стучать вообще не учили? — с некой наигранной, фальшивой неловкостью в голосе подает назад подонок за моей спиной, картинно поправляя ремень. — Прости, что тебе пришлось увидеть эту откровенную картину. Мне искренне жаль, что именно вот так, в такой позе, произошла ваша первая официальная встреча с моей любимой женщиной. Но я думаю, ты у меня парень уже взрослый, сам всё прекрасно понимаешь… Наши отношения с ней только-только недавно начались, кровь бурлит, гормоны кипят, мы просто не удержались.

— Что?.. Какого черта?! — едва слышно, глухо выдавливает из себя Илья.

Он делает один механический шаг по направлению ко мне, словно марионетка, а затем его взгляд медленно опускается на меня. Сканирует мое задранное до талии платье, мою полностью обнаженную, тяжело вздымающуюся грудь, ловит мое рваное дыхание, и в его глазах… в его глазах мгновенно проскальзывает такое леденящее, удушающее презрение… Такое страшное, уничтожающее презрение, которое я никогда еще в нем не видела. Даже представить себе не могла, что он умеет так смотреть.

— Ты… ты и мой отец? — Илья переводит взгляд с его лица на мое, и его голос срывается на опасный хрип. — Как?.. Блядь, Исла, ну как ты могла?!

— Вы что, уже знакомы? — наигранно, с фальшивым удивлением приподнимает брови Костров-старший. Он продолжает хладнокровно играть свою грязную игру до самого конца, добивая собственного сына.

Я из последних сил пытаюсь хоть как-то подняться с этого проклятого стола, опереться на трясущиеся руки, но мышцы меня совершенно не слушаются. Тело превратилось в вату.

— Илья… — хриплю я сквозь подступающие к горлу судорожные рыдания и отчаянно, отрицательно качаю головой. На моих глазах выступают крупные, обжигающие слезы, но он их просто не видит.

Он сейчас вообще мало что видит в том шоковом, парализованном состоянии, в котором прямо сейчас находился. Разум Ильи полностью затопила ледяная ярость и боль предательства.

— Хотя, собственно, почему это я так сильно удивляюсь? — ублюдочный отец Ильи нагло подливает масла в огонь, нанося последний, сокрушительный удар в спину сына. — Моя девочка ведь работает в ресторане администратором, там мы с ней совсем недавно случайно и познакомились… Боже, Илюх, какое же это было страстное, крышесносное знакомство. Нас накрыло с головой, словно молодых. До сих пор остановиться не можем.

Эти слова окончательно добивают Илью, ломая его пополам. Я физически вижу, как рушится его вера в меня, как гаснет тот яркий огонек любви, который горел в его глазах еще сегодня утром. Вижу, как ему невыносимо, дико больно. Он уничтожен.

Но Илья, вопреки моим надеждам (ведь мне нужно было немного времени, чтобы прийти в себя и дать ему понять, что все не так как он увидел), не устраивает громких сцен. Не кричит, не бросается с кулаками на отца. Он просто безропотно принимает эту инсценировку за мой личный, осознанный выбор. Принимает за грязную правду. Я слишком ясно вижу это по его помертвевшему лицу и понимаю всю степень катастрофы. Он настолько сильно, смертельно поражен… Ведь его отец всё так удачно, так ювелирно и подло подстроил. Просчитал каждый шаг.

«Боже мой… Ну зачем, зачем я, как последняя дура, повелась на его утреннюю ложь и эту фальшивую, мягкую манипуляцию по телефону?!» — мысленно кричала я, утопая в жгучем раскаянии.

Илья еще раз, напоследок, бросает на меня полный безграничного презрения и мертвой стужи взгляд, после чего резко разворачивается и быстрыми шагами направляется к выходу.

— Сын! Илья, постой! — словно вообще ничего ужасного и страшного только что не произошло, фальшиво зовет его вдогонку Костров-старший.

Но Илья его не слышит. Он словно заживо провалился в какое-то глухое, темное небытие — больше ничего вокруг себя не видит и не воспринимает. От шока он даже с размаху, со всего ходу врезается плечом в деревянный косяк двери, словно ослеп и просто не заметил его перед собой. Координация нарушена. Он вываливается в коридор.

— Илья! — из последних сил отчаянно зову его я.

Мои руки подкашиваются, я медленно сползаю с лакированной поверхности стола и беспомощно оседаю прямо на холодный пол кабинета, закрывая лицо руками и заходясь в беззвучном, удушающем плаче…

Костров-старший ехидно, до омерзения удовлетворенно улыбается, глядя на меня сверху вниз, как на поверженное, ничтожное насекомое. На его холеном лице не отражается ни капли жалости. Он неторопливо подходит к лакированному шкафчику, достает оттуда пачку влажных салфеток и с демонстративной брезгливостью принимается тщательно вытирать свои пальцы. Вытирает так тщательно, словно он только что прикасался не к живой женщине, а к какому-то грязному, зловонному мусору.

— Ну вот и всё. Проблема решена, — цинично бросает он, лениво швыряя использованную салфетку в урну и снова возвышаясь надо мной безжалостной скалой.

А я всё еще продолжаю беспомощно сидеть на холодном полу кабинета. До сих пор никак не могу нормально надышаться — легкие горят огнем после его удушающего захвата. Мозг отчаянно пытается прийти в себя, но перед глазами всё плывет, а стены комнаты медленно вращаются, погружая меня в липкий кошмар.

— Так будет намного надежнее для всех нас, Исла, — чеканит он каждое слово ледяным тоном. — И запомни одну простую вещь. Если ты сейчас наберешься глупости и попробуешь хоть что-то объяснить моему сыну… Если попытаешься оправдаться, расскажешь ему о том, что здесь произошло на самом деле, или… или если я просто еще хотя бы раз увижу вас двоих вместе… Я убью твоего племянника.

От этой его внезапной, жуткой угрозы сердце внутри меня просто замертво падает в бездну.

— Поверь мне, Исла, у меня достаточно связей и денег, чтобы сделать это максимально чисто, — продолжает этот монстр, и на его губах играет зловещая ухмылка. — Всё будет выглядеть как самый обыкновенный, нелепый несчастный случай. На СТО, на трассе — где угодно. А ты… если ты вдруг посмеешь пойти в полицию или побежишь к кому-то другому за помощью, то в ту же секунду окажешься полнейшим посмешищем. Или еще хуже… Умалишенной. С твоим текущим досье, заплаканным видом и моими возможностями я лично позабочусь о том, чтобы тебя навсегда заперли в самую жесткую психушку. И оттуда тебе уже абсолютно никто и никогда не поможет выбраться. Ты сгниешь там! — жестко угрожает он, и в его глазах вспыхивает пугающее безумие.

— Ты… Ублюдок… Конченый ублюдок… — едва слышно, со свистом выдавливаю я из сожженного горла и безудержно плачу.

Горячие слезы бессилия катятся по моим щекам, застилая обзор. Я плачу от этой удушающей, раздирающей грудь боли. От полного, тотального понимания того, в какую страшную, безвыходную ловушку я только что угодила по собственной глупости. Угодила просто потому, что до конца не знала, что за чудовище на самом деле отец Ильи. Какая черная бездна скрывается за его спокойным, уравновешенным придуманным образом.

Только сейчас, сидя на этом полу, я на своей собственной шкуре до мельчайших нюансов поняла, что именно пытался сказать мне Илья, когда говорил о своем отце. От чего он так отчаянно пытался меня уберечь, когда просил закрыть тему его семьи…

Мужчина лишь гадко, торжествующе ухмыляется моему разгрому, разворачивается к окну и бросает через плечо короткое, брезгливое:

— Проваливай! Чтобы духу твоего здесь больше не было.

Преодолевая дикую, парализующую слабость во всем теле, я с огромным трудом поднимаюсь на свои ватные, дрожащие ноги. Кое-как, путаясь в порванной ткани, дрожащими пальцами поправляю на себе испорченную одежду, пытаясь прикрыть обнаженную грудь. И медленно, шатаясь из стороны в сторону, как в тумане, опираясь ладонью о холодную стену, чтобы просто не рухнуть прямо здесь, ухожу прочь из этого проклятого кабинета… Ухожу в полную неизвестность, понимая, что моя жизнь разрушена до самого основания.

Конец.