Эпилог

Девять лет спустя

Эйслинг крадучись подошла к огромной кровати, на которой раскинулся Ярвин, и присела на край.

– Ты спишь?

Ответа не последовало. И это неудивительно, учитывая, что солнце едва показалось на горизонте. Таким ранним утром не летали даже жаворонки. А бодрствовали лишь слуги и, возможно, кастелян в силу преклонного возраста.

– Я такое нашла!

– Мм. – Ярвин пододвинулся к коленям Эйслинг.

– Это правда очень интересно! Я закончила перевод.

Но муж, примостившись у ее коленей, продолжал спать.

Эйслинг погладила его по голове и вздохнула.

– Ладно, пойду к Ирвигу.

Послышался смешок.

– Бедный парень.

– Но он сам хотел узнать о драконе.

Ярвин опять усмехнулся сквозь сон, а Эйслинг поцеловала его в горячую щеку и пошла. Она почти бежала по светлому коридору Замка-на-скале, еле сдерживаясь от нетерпения. Легкий утренний ветер пах весной, он играл с ее волосами и улетал вперед, чтобы пробежать по невесомым шторам. Но сегодня она этого почти не замечала.

Последнее время ей нравилось неспешно прогуливаться здесь, выбеленные стены вызывали беспричинную радость. Впрочем, не только стены, но и восстановленные башни и даже зал Дракона. Звучное название для просторного и полного солнечных бликов помещения очень нравилось детям. Дай им волю, играли бы только там. Смотрели бы на поблескивающее море и вдыхали чуть солоноватый воздух. Обычно ей нравилось наблюдать за ними или вспоминать и без причины останавливаться в коридоре на втором этаже, но не сегодня.

Пробегавшие мимо служанки едва успевали приседать, когда она проходила мимо. Да, Варна заставила всех слуг, даже из людей Северного острова, следовать правилам, принятым в Ресляндии.

– Могу ли я помочь? – Кастелян остановился и протянул руки, чтобы взять у Эйслинг сундучок. Один из самых верных людей Корна оказался незаменимым человеком не только потому, что рано вставал. Правда, в этот раз его помощь была ни к чему.

– Я сама.

Сундучок с рубинами на крышке, с которым так любил когда-то спать дракон, весил точно меньше трехлетней малышки Гретты, а значит, Эйслинг могла с ним легко справиться.

Она стремительно вошла в комнату сына, поставила сундук на столик и открыла тяжелые шторы, чтобы впустить свет и воздух. В кровати под балдахином заворочались и застонали так, будто начались пытки.

– Уже утро, Ирвиг.

– Ну мам… – И опять стон, полный неприкрытого отчаяния.

– У меня для тебя кое-что есть.

– Настоящий меч? – заинтересованно спросили из-за балдахина.

– Не узнаешь, пока не проснешься.

– Точно не меч, – понял мальчик, но выполз из своей берлоги.

Светловолосый восьмилетний Ирвиг мог бы считаться копией отца, если бы не фамильный нос Терегилов. Но жизнь к мужчинам более милостива, и мальчику он шел. В будущем, считал Гундриг, девушки назовут такой нос самым верным признаком мужской красоты. Эйслинг из-за этого обычно хмурилась, а Ярвин почему-то очень веселился.

– Ну я же говорил. Не меч. – Ирвиг разочарованно указал на сундук с рубинами.

– Ты как-то у меня спрашивал, откуда появился дракон в нашем замке, помнишь? В этом сундуке было много бумаг и… – Эйслинг откинула крышку и достала исписанные листы, она постоянно откладывала их перевод, но, когда дошла до дракона, не могла спать. – Вчера ночью я расшифровала последнюю страницу. И теперь у меня есть полная хроника замка и даже письмо о драконе.

– Хроника? – скучающе поинтересовался Ирвиг. – Может, лучше еще раз расскажешь, как папа победил короля Дайру?

– Эту историю ты слышал много раз.

– Ну и что? Зато там папа призывал барсов и подружился с князем из-за моря. А Хитрый Лев не смог даже войти в Хилбор, хотя пытался дважды, чтобы забрать себе землю назад. И сам был вынужден сделать нашу провинцию независимой!

Эйслинг улыбнулась. В том, с каким жаром сын говорил о своей земле, очень многое было от Ярвина. И это по странной причине делало ее счастливой.

– Лучше тебе об этом расскажет отец.

– А может, историю, как Бурн дал тете Уне молнию? – не сдавался Ирвиг. – Уна не любит ее рассказывать, говорит, что о Бурне лучше просто так не вспоминать. А я хотел бы еще послушать.

– Лучше слушай Уну. Она знает о хранителях больше всех, и если говорит забыть о Бурне, так и делай. Можешь вспомнить о Мирте, она любит твоего отца и добра к нему.

– Ну да… Но молний у нее нет.

– Потому что твоему отцу они не нужны, у него есть барсы. Которые когда-то достанутся тебе.

– Еще неизвестно, – серьезно ответил Ирвиг. – Есть же еще Гретта, вдруг они уйдут к ней?

«Не дайте боги!» Почему-то девушку с барсами Эйслинг никак не могла себе представить. Она, возможно, становилась слишком мамой при разговорах о своих детях, но мечтала, что у них будет счастливая жизнь. Пусть сын унаследует силу Ярвина, с этим она еще могла смириться, потому что так заведено, но смириться тем, чтобы дочь страдала, не могла.

– Хватит грустить. – Эйслинг потрепала Ирвига по голове. – Нас с тобой ждет легенда о драконе!

– Так это легенда?

– О да.

Легенда о драконе

Записки Стиллиры, вечной принцессы Замка-на-скале

Кто-то скажет, что моя жизнь была счастливой, кто-то, наоборот, посчитает ее несчастной. Я же уверена, что сама выбрала судьбу. Да, я была мала и во многом не отдавала себе отчета, не видела, чем моя прихоть обернется в будущем, но выбрала сама. Меня никто не заставлял покупать дракона, кругом были щенки самых разных пород, котята любой расцветки, но я почему-то взяла его. Он умещался в ладонях и казался легче любой ящерки, что мы ловили в саду…

Стоит заметить, в те времена рядом с Замком-на-скале, пониже стены, прямо на холме, еще до моего рождения разбили сад с качелями и лесенкой на самое большое дерево. Огонек его потом сжег, но когда-то сад привлекал внимание всех жителей Хилбора, и особенно детей.

Прямо за ним у подножия холма существовал базар. Там всегда пахло сдобой и сладостями, хотя продавали все – от карамельных булочек до готовых башмаков. Здесь сидели гадалки и астрономы, а по праздникам приезжала из глуши какая-то престарелая ведьма. Сущая шарлатанка, даже бородавка на ее носу отклеивалась при чихе. А еще здесь бывали факиры, трубадуры и менестрели. Их я любила больше остальных.

Однажды я услышала одного певца. Менестрель исполнял очень грустные куплеты, и люди не задерживались рядом. Вполне вероятно, дело было не в стихах, а в пробирающем до костей гнусавом голосе. Но в мои десять он казался олицетворением сладкой печали. И я именовала его про себя «голосом гибнущей чайки», даже не подозревая, насколько была права.

Я сидела, самозабвенно слушала и не позволяла слуге меня увести. Хочу сказать, он бы и не смог, в десять лет у меня был на редкость противный характер. Порой я пускала в ход зубы и даже дралась. Когда менестрель закончил, осталась только я. Он подозвал меня к себе и спросил, не хочет ли малышка услышать удивительную историю о драконе. Менестрель долго говорил о жарких странах, рассказывал, как он ходил по барханам, а потом наконец приступил к главному. На юге, оказывается, драконы были в порядке вещей. Они жили на скалах, а детей выращивали в пустыне. А еще любили замки, из-за чего происходило много странных, иногда веселых, а иногда трагичных событий.

Меня это не интересовало, я хотела слушать о драконе и постоянно перебивала. Но вместо того, чтобы рассказать, менестрель показал. Наверное, хотел напугать, потому что даже крошечный дракончик выглядел опасно со своим гребнем на голове и шипастым хвостом. Только мне он понравился. Странный и не такой, как у всех. Я его, конечно, выкупила.

Моим родителям до меня не было дела. Потому о дракончике они долго не подозревали. А я с ним играла, как с котенком, и поила молоком. Но когда Огонек подрос, то стал походить повадками на собаку и таскать палки. С тех пор пришлось кормить его мясом. Когда мне исполнилось пятнадцать, он стал размером с хорошего пса и был мне по пояс. Только тогда родители обратили внимание, кто у нас живет, но ничего не сказали. В конце концов, дракон тогда еще не летал и не дышал огнем. Он вообще был очень смирным и послушным. Мы с ним вместе гуляли, купались в озере, я ему читала сказки и легенды. Поначалу с нами играли и другие дети, но постепенно Огонек стал расти и все больше пугал людей.

Когда мне исполнилось двадцать, мы сравнялись в росте, и Огонек полетел. Чудесное зрелище! Мне кажется, это лучшее, что я видела в жизни.

К тому времени моих родителей уже не было в живых, а в замке остались лишь верные слуги. Все женихи, которых пыталась подобрать мне мать, убегали, стоило им увидеть дракона. К двадцати годам я нашла в этом много положительного. Слуги приносили слухи, и я знала, что те, кого прочили мне в мужья, оказывались пьяницами, живодерами или настоящими дураками, которые разбазаривали свои земли.

Единственной печалью и радостью в моей жизни был Огонек. Он с каждым днем все больше ел, часто злился без причины и жег наш сад. Из-за него от нас сбежали все слуги, и остался один лишь Мики, который нам и помогал. Он приносил мясо, готовил и иногда ладил с драконом. Я тоже научилась сама себя обеспечивать чистой одеждой или завтраком и, чтобы купить новых сказок, доходила до базара, который теперь располагался дальше от замка.

Но в остальном у меня была беззаботная жизнь. Я могла целыми днями читать и потом пересказывать все Огоньку. Могла гулять где вздумается, и никто меня не останавливал. Могла есть то, что хочется, и брать без разрешения любые вещи в замке. Мы жили хорошо, хотя иногда на меня накатывала хандра и я хотела встретить хоть одного человека. Но когда к нашему замку прибывали странные люди, готовые победить моего дракона, я позволяла ему избавиться от проблемы. В тот же миг хандра проходила. Жители Хилбора для меня становились все более непонятными. Они прибегали к нам с факелами, проклинали меня, потом жалели, а потом забыли. Вот тогда стало тихо.

Мы росли с Огоньком вместе. Я знала его, он меня. И между нами был мир. Даже когда он случайно снес половину стены в верхнем «морском» зале. Там мы сделали гнездо. Я подумала, что все равно он слишком вырос, так почему бы не отдать ему зал, раз он тут живет?

Он продолжал расти, а я стареть. Наверняка вы знаете, что у людей есть такая скверная привычка. Мои глаза начали быстро уставать, и даже огромное море превратилось для меня в дымку на горизонте. Руки и ноги одряхлели, только тогда я с сожалением поняла, что век мой недолог.

И, с трудом различая буквы, я пишу эти строки только ради Огонька. Чтобы тот, кто придет к нему, хотя бы знал, что этот дракон здесь жил до вас и эта земля больше его, чем ваша.

Я ни о чем не жалею, кроме, может быть, того, что наш сад выжжен. Но Огонек – зверь, его гнездо должно быть отмечено пламенем, я поняла. И ему нужно видеть врага, который может подобраться к стенам, издалека. Повторю, что я ни о чем не жалею, мне нравилась моя жизнь. У меня был самый лучший и преданный друг, который тоже любил сказки. А у кого-то нет и такого.

Когда он почувствует мою немощь, появится огонь. Всего лишь мгновение – и я уйду в вечность. Я видела, как легко и быстро исчезают люди в его пламени. Моя смерть будет быстрой, Огонек обещал.