Глава 11
Иной раз перемены въезжают в ворота замка на двух повозках. И диктуют свои условия
Он сдержал слово. Не просто сдержал — он действовал с той же скоростью и эффективностью, с какой планировал военные кампании. Уже на следующий день во внутренний двор Дернохольма въехали две тяжело груженые повозки в сопровождении небольшой, но весьма представительной свиты.
Это были не просто «мастера». Это была сама мадам Хельга, легендарная портниха из столицы, обслуживавшая когда-то двор покойной королевы, со своей командой подмастерьев, закройщиков и вышивальщиц. Они привезли с собой целый мир в сундуках: свертки итальянского бархата, шелка из далекого Катая, тончайшую шерсть, французское кружево, ленты, тесьму, меха горностая и соболя.
Оливия, увидев это богатство, выставленное в одной из светлых комнат, превращенной в ателье, почувствовала легкое головокружение. Цена одного только отреза темно-синего бархата с серебряным шитьем могла содержать небольшую деревню месяц. Она попыталась возразить, заикаясь о непозволительных тратах, но Лоренц, появившийся на пороге, одним взглядом пресек все протесты.
— Мадам Хельга имеет четкие указания, — сказал он, и его голос прозвучал так, что даже опытная портниха выпрямила спину. — Снять мерки с леди Оливии лично. Не с ее старых платьев. Использовать лучшие ткани. И если у леди возникнут какие-либо… сомнения или чрезмерная скромность, — он посмотрел прямо на жену, — вы немедленно сообщаете мне. Всё ясно?
Сомнений не оставалось ни у кого. Процесс был запущен.
И тут случилось неожиданное. Мадам Хельга, женщина лет пятидесяти с острым умным взглядом и руками, которые, казалось, чувствовали ткань на молекулярном уровне, оказалась не чопорной столичной дивой, а земной, остроумной и невероятно тактичной особой.
Она быстро смекнула, в чем дело. Пока ее помощники разворачивали ткани, она усадила Оливию, отослала служанок за чаем и начала говорить. Не о фасонах и выкройках, а о новостях со двора, о смешных случаях с клиентками, о своих путешествиях.
Ее речь была подобна ручью — живой, непрерывной, увлекательной. Она болтала, смеялась, задавала вопросы и тут же на них отвечала сама, не требуя от ошеломленной Оливии почти ничего.
И Оливия… расслабилась. Сначала незаметно для себя, затем всё больше. Она слушала, иногда улыбалась, а Хельга между делом, будто невзначай, обмеряла ее гибкой лентой, делая пометки в маленькой книжечке, и комментировала не ее фигуру, а достоинства тканей.
«Ах, посмотрите, этот цвет морской волны просто создан для ваших глаз, леди, он заставит их сиять, как аквамарины», или «Эта шерсть — она обнимет вас, как облачко, вы даже не почувствуете веса».
Под этот мелодичный фон тревога и стыд отступили, уступив место робкому любопытству. Когда Хельга предложила ей потрогать шелк, описывая, как он будет струиться при ходьбе, Оливия впервые за долгое время позволила себе почувствовать не вину за предполагаемую трату, а предвкушение красоты.