Глава 12

Иногда настоящее преображение начинается не в душе, а в зеркале. В тот миг, когда отражение вдруг перестаёт быть врагом

Через две недели, в течение которых Дернохольм напоминал муравейник с бегающими подмастерьями с булавками в зубах, работа была завершена. В гардеробной Оливии появилась новая жизнь.

Там висели не просто платья — там висели обещания. Элегантные костюмы из тонкой шерсти, идеально сидящие по фигуре, подчеркивающие талию и мягко ниспадающие с бедер. Рубашки из батиста и шелка, легкие, как дыхание. Бархатные жакеты, богатые, но не вычурные. И два плаща — один из плотной шерсти с отстегивающейся подкладкой, другой, вечерний, из черного бархата, отороченный серебристым мехом.

Надев первое же платье — глубокого винного цвета, с высоким поясом и V-образным вырезом, — Оливия замерла перед зеркалом. Оно не пыталось втиснуть ее в несуществующий идеал. Оно сотрудничало с ее формами. Оно делало ее не худой, а изящной. Не скрывало ее бедра, а придавало им благородную плавность линий.

В этом отражении она увидела не «молочницу, раздобревшую на барской кухне», а женщину. Достойную. Красивую по-своему. Почти… графиню.

С этого утра выбор одежды превратился из мучительного испытания в тихое, сокровенное удовольствие. Лоренц не скрывал своего одобрения. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, когда она спускалась к завтраку, зажигал в ее груди теплую, гордую искру.

В этом взгляде была мужская удовлетворенность, гордость обладания, но также и неподдельное восхищение. А вечерами… вечерами это восхищение находило иное выражение.

Для него теперь было отдельным, изощренным наслаждением медленно, слой за слоем, освобождать ее тело от этих прекрасных тканей, обнажая ту самую кожу, которую эти наряды так искусно преподносили. И Оливия, к собственному изумлению, начала не просто позволять это, но и ждать, сгорая от нетерпения под его властными, опытными руками.