Глава 14

В его замке всегда царил порядок. Пока он не понял, какой ценой этот порядок поддерживается. И кому приходится платить по счетам

Годрик резко обернулся, на мгновение потеряв дар речи. Оливия же просто побелела, будто из нее выкачали всю кровь. Ее глаза, огромные от ужаса и унижения, метнулись к Лоренцу, умоляя о пощаде, но не для себя, а чтобы не усугублять ссору.

— Лоренц, я… — начала она, но он мягко, но неумолимо перебил.

— Оливия, дорогая, поднимись, пожалуйста, в наши покои. И подожди меня там, — он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к отцу, но его тон не оставлял сомнений. Это был приказ хозяина.

Чувствуя исходящую от него леденящую ярость, она беззвучно кивнула и, подняв подол платья, почти побежала к лестнице, стараясь скрыть дрожь в руках.

Лоренц дождался, пока звук ее шагов не растворился наверху. Тогда он медленно, очень медленно перевел взгляд на Годрика. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, как свинец.

— Я пытался объяснить твоей жене… — начал Годрик, пытаясь вернуть себе утраченное преимущество холодной формальностью.

— Ты не объяснял, — перебил его Лоренц, и теперь его голос был низким, раскатистым, как далекий гром. — Ты унижал. Ты оскорблял. Ты кромсал ее самооценку тупым ножом собственной горечи. И делал это, судя по всему, давно. Теперь мне многое стало ясно.

— Она забывает о своем долге! О своем месте! — в голосе Годрика впервые прозвучали нотки не уверенности, а запальчивой защиты.

— Ее место — рядом со мной. А ее долг — быть моей женой и матерью моих детей. И она с ним справляется, — отчеканил Лоренц. — Более того, она делает меня счастливым. А это, как мне кажется, превыше любых твоих уставов о «правильных» формах.

— Значит, у тебя не только со вкусом, но и с рассудком проблемы, сын, — прошипел Годрик, и его глаза сверкнули ледяной злобой.

Это было последней каплей. Лоренц сделал шаг вперед, и теперь он нависал над отцом всей своей богатырской статью.

— Слушай внимательно, ибо повторять не буду, — его слова падали, как отточенные стальные гвозди. — Если я еще хоть раз — не услышу, не увижу, а хотя бы заподозрю, что ты позволил себе унизительный взгляд в ее сторону, не то что слово, ты на следующее утро отправишься доживать свои дни в Обитель Братьев. В качестве послушника. А не почетного гостя.

— Ты не посмеешь! Я — твой отец! — Годрик выпрямился во весь свой невысокий рост, но его голос дрогнул.

— А она — моя жена. Любимая жена, — произнес Лоренц с такой простой, оголенной искренностью, что даже Годрик отшатнулся. — И чтобы у тебя было время обдумать новые границы дозволенного, ты отбываешь в свое поместье, в Эльхольм. До лета. А может, и дольше. Вещи тебе соберут. Можешь кричать на служанок, если это скрасит твой отъезд.

Не дожидаясь ответа, Лоренц резко развернулся и пошел прочь. Он не видел, как лицо его отца исказила гримаса бессильной ярости, как тот, сжав кулаки, фурией ринулся в противоположную сторону, снося с ног подвернувшегося под руку юного пажа.

Лоренца это уже не интересовало. Единственное, о чем он мог думать, поднимаясь по винтовой лестнице в башню, — это о женщине, которая ждала его наверху, и о том, как вытравить из ее памяти яд, который так долго вливал в ее душу один из самых близких для них в этом доме человек.