Глава 16

Слёзы. Его руки, которые не отпускали. И медленное, ритмичное покачивание, которое длилось до тех пор, пока в комнате снова не стало тихо

— Посмотри на меня, — приказал он тихо, его губы почти касались ее виска. Он все еще держал ее на весу, заставляя чувствовать каждое свое движение. — Перестань прятаться. Просто посмотри.

— Отпусти… Пожалуйста, отпусти, — ее просьба вырвалась срывающимся, детским шепотом. Она запрокинула голову, глядя в потолок, — старый, бесполезный трюк, чтобы удержать слезы внутри. Но одна, затем другая соленая капля проделали путь по ее щекам, оставив влажные, блестящие дорожки.

Лоренц увидел их. Он не стал вытирать их пальцами. Он наклонился и губами, теплыми и удивительно нежными, поймал крошечную, дрожащую слезинку, скатившуюся к уголку ее рта. Этот жест, столь интимный и милосердный, сломал что-то в ее последних защитных укреплениях.

Он поставил ее на пол, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение подхватить на руки совсем иначе — как что-то хрупкое и бесценное. Лоренц сел на край их большой кровати, усадил ее к себе на колени и обнял так крепко и надежно, будто вокруг бушевала буря, а он был ее единственным укрытием.

Она замерла, все еще кусая губу до боли, из последних сил пытаясь удержать внутри бурю стыда, обиды и горького самоосуждения.

И тогда он положил ее голову себе на плечо. И начал покачивать. Медленно, ритмично, совсем как когда-то, должно быть, качали ее в детстве, или как она сама теперь качала Фрейю. Это простое, почти инстинктивное движение стало тем самым ключом, который открыл все шлюзы.

Тихие всхлипы переросли в глубокие, душераздирающие рыдания. Она плакала так, как не плакала, кажется, никогда в жизни — не изящными дамскими слезами, а всеми силами своей израненной души.

Вся накопленная за месяцы, а может, и годы боль, вся горечь невысказанных обид, весь яд сомнений, которые вливал в ее уши Годрик, — всё это вырвалось наружу в потоке горячих соленых слез.

Она дрожала, вцепившись в его рубашку, прижимаясь лицом к его шее, к яремной впадине, ища там спасения, как испуганный зверек ищет тепла. Ее тело сотрясали спазмы, а он… Он просто держал ее. Крепко. Молча. Его ладонь медленно гладила ее спину, большие пальцы стирали влагу с ее щек, когда она на миг отрывалась, чтобы глотнуть воздух.

Шторм постепенно утихал, оставляя после себя изможденную, почти прозрачную тишину. Ее рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе угасли. Она лежала на его плече, обессиленная, но странно… легкая. Как будто вынесла наружу какую-то непомерную тяжесть.

Только тогда Лоренц заговорил, и его голос был низким, густым от непролитых собственных эмоций.

— Мне жаль. Жаль, что я был слеп. Жаль, что не увидел этого раньше, — он осторожно отстранил ее, чтобы посмотреть в глаза. Ее ресницы были слипшимися, нос покраснел, но в этих глазах уже не было прежней паники, только усталая открытость. — Если бы ты сказала мне… Я бы понял. Я бы положил этому конец в первый же день.

— Он твой отец, — прошептала она, как будто эти три слова были неопровержимым и исчерпывающим аргументом, оправдывающим любые страдания.

— А ты — моя жена, — он сказал это так просто и так безоговорочно, что у нее снова затуманилось в глазах. — И я не позволю никому причинять тебе боль. Ни отцу, ни королю, ни самому господу богу, если бы он спустился с небес. Единственный, кто имеет право судить тебя в этом доме, — это я. И знаешь что? — он мягко провел большим пальцем по ее скуле. — Я не нахожу в тебе ни одного изъяна. Ни одного. Потому что для меня ты безупречна.

— Я не безупречна, — она покачала головой, и свежая слеза скатилась по его пальцу. — Я… Я не такая, какой должна быть.