– И правильно. И не рассказывайте. Зачем?

– Но вы ведь… Вы ведь правда пьяный, да? Поэтому так сказали?

– Да. Я пьяный. Ужасно пьяный. А сейчас еще больше напьюсь. И хулиганить буду. Вы идите, идите домой от греха подальше. К маме…

Девчушка вспорхнула со стула, быстро пошла к выходу. Он глянул на бармена – тот смотрел на него с осуждением. Все слышал, стало быть.

– Налейте мне еще виски… Настроение такое – убиться хочется. Сами видели – на людей бросаюсь.

Следующая порция виски проскочила довольно лихо, потом еще одна, и еще… Голову заволокло желтым вязким туманом, и никакого облегчения не было, наоборот, стало еще хуже. Не умеет он пить, не дано. А жаль… Еще и вставать с высокого стула страшно – вдруг ноги не удержат. Возьмет и свалится мешком, и встать сам не сможет! А надо еще домой добраться…

– Вызови мне такси, приятель… – обратился он к бармену, потирая ладонями виски. – Что-то я лишку набрался… На такие дела надо опыт иметь, а у меня нет. Не рассчитал как-то… Думал, посижу еще, а так быстро раскис!

– Ничего, бывает… – меланхолично произнес бармен. – Я такси вызову, а охранник вас до машины проводит. Адрес-то свой помните, надеюсь?

С трудом помнил, как доехал до дома, как поднялся на свой этаж, как позвонил в дверь. Ему открыла Алиса, глядела на него с удивленным презрением:

– Что с тобой, Фил? Впервые вижу тебя таким… Что случилось? Процесс проиграл?

– Да… Я все проиграл… Все… Вернее, доигрался… Я спать пойду, я устал…

Дошел до спальни, рухнул в постель. Услышал, как Алиса говорит ему с тем же презрением:

– Ты хоть разденься… Чего ж тебя вдруг угораздило, не понимаю… А я хотела тебе такую новость сказать! Думала, у нас праздник будет! А ты все испортил зачем-то…

– Что ты хотела мне сказать? Что вдруг полюбила меня безумно? Поняла, что жить без меня не можешь, да?

– Ладно, спи… Теперь уж завтра скажу. Когда трезвый будешь. Не задерживайся завтра на работе, пожалуйста. У нас гости будут. Завтра семейный праздник…

– М-м-м… Что за праздник, не понял? Я что-то пропустил, да?

– Завтра поймешь. Завтра все узнаешь. А сегодня я в гостиной на диване спать буду… Фу, напился, как свинья… Никогда тебя таким не видела, фу…

Засыпая, он усмехнулся горько. Вот и имя для него найдено – «фу». Не милый, не дорогой, не любимый, а просто «фу». Прекрасное имя, что ж… А главное, редкое.

Утро было ужасным. Голова болела так, будто в ней черти плясали. И от завтрака отказался, хоть Клара Георгиевна и стремилась его накормить. Приехал на работу злой, взъерошенный. Сотрудники его не трогали, войдя в похмельное положение, и даже Аглая глядела с сочувствием и принесла ему из холодильника бутылку боржоми, поставила на стол. И Лидия Константиновна проявила великодушие, сказала почти ласково:

– Я вижу, ты сегодня не в себе, Филипп… Давай я за тебя пойду сегодня в процесс, я с делом знакома… Тем более там все уже понятно, решение будет вынесено в пользу нашего клиента. А ты пораньше домой уйдешь, хорошо?

– Да. Спасибо, Лидия Константиновна… Вы человек…

– Да пожалуйста. Обращайся. А лучше – не пей больше, не надо. Тебе не идет, это не твой путь…

– Хорошо. Не буду больше. – Он кивнул тяжелой головой, неловко улыбнувшись. – Другие пути выбирать буду, согласен…

Получилось, домой приехал раньше обычного. Дверь ему открыла теща, всплеснула радостно ручками:

– Филипп, голубчик, как хорошо, что ты пораньше приехал! Ждать тебя не придется, скоро ведь гости придут… Идем на кухню, поможешь мне! Я стол накрываю, а Алисочка в магазин убежала, я забыла оливковое масло для салата купить… Такое событие, что ты…

– Какое событие? Я что-то пропустил, да? У нас праздник сегодня? Хоть вы мне скажите, какой тематики праздник?

– Ой, так Алиса тебе вчера не сказала, что ли… Ах ты, господи…

Клара Георгиевна снова всплеснула руками, лицо ее сделалось таким умильно сладким, что показалось, заплачет сейчас от восторга. Почему-то обернувшись воровато назад, будто кто ее мог услышать, шепнула радостно:

– Алисочка ведь беременна… Прости, я уж не утерпела, первой тебе сообщаю… Ты уж сделай вид, что не знаешь ничего, когда Алиса придет! А то она на меня рассердится! Алисочка так счастлива, так рада! А уж как я рада, и не высказать! От радости и гостей созвала… Немного будет гостей, только родственники! Ну, Алиса еще подружек своих пригласила, куда без них-то? Праздник сегодня у нас, Филипп! Ну что ты стоишь, как соляной столб? Скажи что-нибудь? Совсем онемел от радости?

Он улыбнулся, кивнул головой. Можно сказать, и впрямь онемел. Не мог ни слова произнести.

Был ли он рад? Да, конечно. Как и всякий мужик радовался бы на его месте. Но радость была какая-то неприкаянная, будто подсмеивалась над ним грустно – ну что же ты, парень… Радуйся, хлопай в ладоши, танцуй! Все бабы от тебя решили рожать! Радости много не бывает, правда?

– Ой, Филипп… Я ж забыла тебе сказать… – вывела его из состояния ступора Клара Георгиевна. – Я ж маме твоей днем позвонила, сообщила радостную новость, в гости пригласила… А она как-то странно отреагировала – то ли обрадовалась, то ли нет… Не поняла я, в общем… И в гости не придет, говорит, приболела. Что с ней, Филипп?

– Не знаю… Я позже ей позвоню.

– Жалко, что она не придет… Может, ты ее уговоришь все-таки? Такое событие…

Он не успел ничего ответить, потому что Клара Георгиевна встрепенулась радостно:

– Ой, Алисочка пришла, слышишь, дверь хлопнула? Иди, иди, встреть ее… Я мешать вам не буду…

Он вышел в прихожую, помог Алисе снять пальто. Она улыбнулась, прошла в гостиную, поманив его ладонью – иди за мной… Села на диван, снова поманила его – садись рядом…

Он сел, спросил тихо:

– Это правда, Алиса? Ты беременна?

– Ой, ты уже знаешь… Как жалко! Я же просила маму – я сама скажу! Ну зачем она, зачем?

– Да ладно… Не сердись на нее. Ну, не вытерпела немного…

– А я ведь еще вчера хотела тебе сказать! Только я не пойму… Ты что, не рад, что ли? Странный какой-то… Я думала, ты до потолка прыгать будешь.

– Ну почему же, я рад… Просто поверить пока не могу…

– А если рад, то давай включайся, помогай стол накрывать! Гости скоро придут… Праздновать будем, Филипп! Знаешь, я так счастлива, просто сама себя не узнаю… И хочется, чтобы все кругом радовались… Мы будем родителями, представляешь? Это же… Это совсем другая жизнь… Это новый смысл, новые роли… Я мать, ты отец…

Она говорила, смотрела на него, улыбаясь. Потом потянулась к нему вся, обвила шею руками, и он тоже обнял ее, прижал к себе. Зашедшая в этот момент в гостиную Клара Георгиевна всхлипнула тихо, прикрыв рот рукой, и тут же ретировалась на кухню. Заплакала от счастья, наверное.

Потом пришли гости. Родственники. Сестра Клары Георгиевны – Роза Георгиевна. Внешне они были совсем непохожи, да и родственные взаимоотношения поддерживали неохотно – была меж ними какая-то старая обида. Глядя на них, он почему-то думал всегда – тот еще шутник был их папаша, Алисин дед… Взял и назвал дочек Клара и Роза. И ладно бы, в международный женский день они родились – ведь нет… У самого-то вон какое звучное имя было – Георгий! Но вслух никогда свои мысли не озвучивал, боялся обидеть Клару Георгиевну. И впрямь, какое ему было дело…

Вместе с Розой Георгиевной пришли две ее дочери, Стеша и Геля. То бишь Стефания и Ангелина. Видимо, стремление давать звучные имена девочкам – это было у них семейное.

Стеша и Геля были девицы серьезные, перезрело-скептические, незамужние. Клара Георгиевна как-то сообщила ему, вздохнув, что это обстоятельство страшно угнетало их мать Розу Георгиевну. Впрочем, этот вздох звучал некоторым торжеством – у моей-то дочери все с этим в порядке, мол… Наверняка и это семейное торжество должно было служить самолюбию Клары Георгиевны – а у нас еще и ребеночек скоро будет, вот, вот! Сидите себе молча, завидуйте! Для того вас и позвали, по большому счету!

Была еще незначительная престарелая тетушка, имени которой он так и не мог запомнить. Тоже какое-то заковыристое. Но она в основном помалкивала, потому что была занята исключительно едой. Кушала все с задумчивым аппетитом. Причем не переставая. И слушала вполуха, что происходило за столом. Наверное, неинтересно ей было.

Ну, и подруги Алисины – как без них-то? Юля и Ася. Для них, похоже, новость об Алисиной беременности не была радостью, хотя они и старались изо всех сил ее изобразить. Но все равно получалось с некоторой проскальзывающей ухмылкой – мол, чему уж так радоваться, подумаешь…

А с его стороны за этим столом никто не присутствовал. Ни знакомые, ни друзья, ни коллеги. Да и кто бы их пригласил, интересно? Если он и сам узнал эту новость только что, еще очухаться не успел. Да если бы даже раньше узнал, ему и в голову бы не пришло созывать гостей по этому поводу. Потому что это же вроде как интимный праздник, семейный и тихий, надо в узком кругу этому событию радоваться, да еще и сплевывать через левое плечо, чтобы не сглазить.

Но Алисе захотелось праздника. Сидела именинницей, принимала поздравления. И все время держала его за руку под столом. Юля выпила вина, разомлела, проговорила насмешливо, глядя на него:

– Ну все, Филипп, берегись… Теперь тебе Алиска задаст жару. Как выкатит свои беременные прихоти, мало не покажется! Того хочу, сего хочу, а подай мне это немедленно! Ох, набегаешься, Филипп, жалко мне тебя, бедолагу… А что делать? Придется терпеть…

Он улыбнулся, ничего не ответил. Алиса под столом снова сжала его пальцы – не бойся, мол… Не обращай на Юльку внимания. А Клара Георгиевна проговорила быстро:

– Ничего, ничего, он потерпит… Алисин отец тоже от меня многое терпел, помню…

– Да ладно, сказки-то не рассказывай! – Роза Георгиевна вдруг сердито махнула рукой. – К твоему генералу на драной козе нельзя было подъехать, такой гордый да строгий был! Кто от кого терпел, это еще посмотреть надо! Вот я своему покойному мужу закатывала концерты, да… Требовала свежей земляники зимой, и не просто размороженной из морозилки, а именно свежей! И ведь знала, что такое в принципе невозможно, а все равно требовала! Он уж и так и сяк меня уговаривал, уж и в ногах валялся…

– Твой Коля? В ногах? – насмешливо переспросила Клара Георгиевна. – По-моему, это ты сейчас сказки рассказываешь, Розочка, а не я…

Роза Георгиевна вмиг надулась и хотела парировать, но в следующий момент почему-то передумала, лишь пробурчала что-то себе под нос.

– Алис… А что же ты теперь, в фитнес-клуб не будешь с нами ходить? И на шопинг? И в кафе не посидишь? – грустно спросила Ася, глянув исподлобья на Алису. – Теперь тебе все это нельзя, выходит? Жалко ведь… Никаких удовольствий в жизни…

– А тебе бы только удовольствия от жизни получать, да? – ехидно спросила Стеша, дочка Розы Георгиевны. – Другой жизни себе не представляешь? Вот я, к примеру, по клубам не хожу, по шопингам тоже. И без посиделок в кафе как-то обхожусь. И ничего, живу.

– Ну и живи себе на здоровье… Каждому свое… – со смехом проговорила Юля, вроде как заступаясь за Асю. И добавила очень тихо, так, что могли расслышать только сидящие за столом рядом с ней: – Завидовать надо молча, что тут еще скажешь…

– Девчонки, не ссорьтесь! – радостно проговорила Алиса, поднимая символически свой бокал. – Выпейте лучше за нас с Филиппом, за нашего малыша! Он сейчас тоже все слышит, я знаю! Ну же, давайте…

Шедшая мимо из кухни Клара Георгиевна наклонилась к его уху, прошептала быстро:

– У тебя там телефон все время звонит… В прихожей, в кармане пиджака… Я подумала – надо сказать, вдруг что-то срочное?

– Я сейчас, Алис… Я на минуту… – быстро проговорил он Алисе, вставая из-за стола. – Я только на звонок отвечу… Это кто-то из моих клиентов, наверное.

Вызовов в телефоне и впрямь было много. И все с незнакомого номера. Кликнул его и тут же услышал голос Галины Никитичны, Катиной матери:

– А, позвонил наконец-то… Я уж думала, так и не соизволишь… Ну здравствуй, зятек! Здравствуй!

– Откуда у вас мой номер телефона, Галина Никитична? Вам его Катя дала?

– Да щас… Она бы убилась, да не дала. Что я, свою Катьку не знаю? Нет уж, я похитрее буду! Я твой номер у Катьки в телефоне подсмотрела, делов-то куча, господи! Сам бы мог догадаться!

– А номер телефона моей матери у вас откуда? Ведь вы ей звонили, правда?

– Ну да… Отпираться не буду, звонила. Я и в твой телефон тоже глянула, когда ты спал… Помнишь, я утром пришла, а ты еще из постели не вылез? А я пирогов напекла… И телефоны все срисовала, какие нужно. Я и жены твоей телефон срисовала, если что. Так что смотри… Думай давай… Катька-то беременная, ты должен понимать свою ответственность, не дурак. Моя Катька не шалава какая-нибудь, чтобы так с ней… Понял меня, ответь?

– Да. Понял.

– Вот и хорошо… Давай думай. А еще лучше – приезжай, решай вопрос. Иначе сегодня же твоей жене позвоню… Пусть она всю правду узнает!

– Я приеду, Галина Никитична.

– Когда?

– Завтра приеду. Поговорю с Катей. Мы с ней сами решим, что и как. А вас прошу не вмешиваться в наши дела, пожалуйста. Очень прошу.

– А я разве вмешиваюсь? Я так, предупреждаю просто, что Катьку в обиду не дам. Ну, ты меня понял… Да, вот еще что! Катьке не говори, что я твоей матери звонила, а то она на меня рассердится. А ей волноваться нельзя, сам понимаешь.

– До свидания, Галина Никитична. Не звоните больше, не надо.

– Боишься, да? Ну, бойся, бойся… Значит, завтра приедешь, обещаешь?

– Да, я же сказал…

Нажал на кнопку отбоя, на минуту закрыл глаза. И услышал, как Алиса зовет его из гостиной:

– Фил, ты где? Бросай все дела, иди к нам… Мама уже горячее принесла, запеченную баранью ногу! Ее же порезать надо! Это мужчина должен делать, между прочим!

– Иду… Иду, Алиса, иду…

* * *

Никогда еще он не ехал по дороге в Синегорск в подобном злом состоянии. В грустном – да. Виноватом – да. Но чтобы в злом…

Ехал и вел внутренний монолог с Катей – как же так, зачем? Почему она позволила своей матери вмешиваться в ее жизнь? Почему она требует от него каких-то действий? Ведь он не обещал ничего…

При этом он понимал, что Катя ни в чем не виновата. Что мать ее сама проявила инициативу, исследовав его телефон. Сам дурак – надо было пароль поставить, и проблем бы не было. Но хотел быть честным перед Алисой – видишь, мол, ничего от тебя не скрываю… Хотя Алисе и дела до него нет, и до телефона его дела нет, зря старался!

Черт, черт… Не на кого обижаться, сам кругом виноват. И вообще, надо успокоиться, потому что Кате нельзя волноваться. Увидит его таким – испугается. Надо взять себя в руки…

Видимо, плохо это у него получилось. Катя открыла ему дверь и тут же отступила назад, положив руку на грудь, спросила упавшим голосом:

– Филипп… Что с тобой? Ты на себя не похож… Что-то плохое случилось? Не пугай меня, Филипп…

– Все нормально, Кать. Все хорошо. Просто нам поговорить с тобой надо.

– Что, так срочно? Ты позвонил, я испугалась… С работы отпросилась, на душе так неспокойно… Да ты проходи, что же мы на пороге! Проходи… Только я приготовить ничего не успела… Хочешь, блинчики испеку на скорую руку?

– Я ничего не хочу, Кать. Ты лучше скажи… Это правда? Ты беременна, да?

– Ой… А откуда ты знаешь? Ты что, сам догадался, да?

– Нет. Я от твоей мамы узнал.

– Как? Как это – от мамы?

– Да вот так… Она меня, можно сказать, этим обстоятельством шантажирует. И причем очень нагло шантажирует! И не только меня… И мать мою тоже… Зачем она матери моей позвонила, с какой целью? Чего хотела добиться, не понимаю? Чтобы меня окончательно из себя вывести? Так ей это удалось просто отлично!

Катя смотрела на него испуганно, лицо ее вмиг побледнело. Вяло махнув рукой, отступила на шаг назад, другой рукой схватилась за грудь, будто ей трудно было дышать. И проговорила сипло:

– Этого не может быть, Филипп, что ты… Этого не может быть… Нет, чтобы мама… Ой, господи… Да чтобы она еще и твоей маме… Нет, этого просто не может быть, Филипп! Тут ошибка какая-то, недоразумение! Нет, нет…

Глаза ее тут же налились слезами, губы задрожали, и ему стало ужасно неловко, и жаль ее, и еще он сильно досадовал на себя, что разошелся не в меру, выплескивая свою злость.

– Не плачь, Кать… Прости… Но ты меня тоже пойми…

– Да я понимаю тебя, Филипп, понимаю! Но я же ничего не знала, правда… Я только маме призналась, что ребеночка жду, и все… А телефона я твоего ей не давала, правда! Тем более телефона твоей мамы… Да я даже не знаю телефона твоей мамы – откуда? Я не знаю, как мама его узнала…

– Да все очень просто, Кать. Пока я спал, она исследовала мой телефон. И твой тоже. Как она сама говорит – делов-то. По-моему, ей даже объяснять бесполезно, как это нехорошо, я думаю. Все равно не поймет. Да это вообще… Не знаю даже, как это все назвать! Какая-то простота, которая хуже воровства, ей-богу! Прости, конечно, что я такие вещи про твою мать говорю… Но ведь это правда!

Катя стояла, не шевелясь, смотрела на него во все глаза. Только в них ничего не было, кроме недоумения и испуга. Ему вдруг показалось, что еще секунда, и она в обморок упадет. И он проговорил уже торопливо-примирительно:

– Наверное, зря я все это тебе говорю… Ты же не виновата… Тем более, все равно уже ничего не изменишь. И Галине Никитичне я тоже обещал тебе не говорить ничего… Но вот, не утерпел. Извини.

– Да что там – извини… За что тебе извиняться? Ой, как стыдно-то, честное слово… Я правда не ожидала от мамы такого…

Она снова собралась было заплакать, но он быстро обнял ее, прижал к себе, проговорил тихо на ушко:

– Ну все, все, успокойся… Тебе ведь нельзя нервничать… Успокойся, Катюш…

– Но ты веришь, что я ничего не знала?

– Верю… Конечно, верю…

– А я, знаешь, все представляла, как я тебе скажу… Все думала, как ты отреагируешь – обрадуешься или испугаешься… А оно вон как все вышло… По-дурацки как-то. Обидно…

Плечи ее дрогнули, и он снова принялся ее утешать торопливо, и целовать мокрые щеки, и гладить по волосам, по плечам, по спине… И кончилось все тем, что вскоре жадно подхватил ее на руки, унес в спальню. И снова она с жадностью принимала его, и близость их была похожа на отчаяние, и стон Кати был похож на плач…

Потом лежали, опустошенные, и сил не было на разговоры. Наконец Катя проговорила тихо:

– Ты не бойся, мама больше не позвонит… Я тебе обещаю. Только ты мне скажи… Ты ведь не будешь меня отговаривать, правда? Я так хочу этого ребенка…

И, не дав ему ответить, снова заговорила быстро:

– Я ведь ничего от тебя не хочу, ничего не требую! Если хочешь, можешь вообще больше не приезжать… Я прекрасно сама справлюсь! Мне ведь легче жить будет, понимаешь? У меня же будет твое продолжение – дочь или сын! Ой, я так счастлива, ты и представить не можешь… И даже не отговаривай меня, не надо…

– Я не собираюсь тебя отговаривать, Катюш. Но ты же понимаешь, я не свободен.

– Я понимаю, я все понимаю! И еще раз тебе говорю – я на тебя вовсе не претендую! Живи как живешь! Я даже помощи от тебя никакой не стану просить, сама справлюсь! Господи, да мало таких матерей, что ли, которые в одиночестве ребенка воспитывают? А я чем хуже? Некоторые, вон, от неизвестных доноров себе ребеночка рожают, и ничего! И счастливы! А я – от любимого человека… Нет, нет, мне правда ничего от тебя не надо! Ты совершенно свободен от каких-либо обязательств, совершенно свободен!

– Ну зачем уж ты так обо мне, Катюш… Конечно, я буду тебе помогать… Чем смогу… И материально, и вообще…

Катя рассмеялась тихо, переспросила:

– То есть как это – вообще? Объясни… С колясочкой по двору будешь гулять?

– Могу и с колясочкой. Чего ты смеешься?

– Да так… Просто мне ужасно приятно это слышать. Какой же ты у меня… Честный, порядочный, умный, интеллигентный… Другой бы на твоем месте перепугался вусмерть и сбежал, а ты нет… Ты не такой… Как же я люблю тебя, Филипп… Как же люблю… Сама не понимаю, за что мне такое счастье досталось – тебя любить… Да еще и ребеночка бог послал! Только бы все хорошо было, только бы он здоровеньким родился! Но я девушка крепкая, так что все будет хорошо!

– Да, все будет хорошо, Катюш. Я буду рядом. Сама понимаешь – уж как смогу…

Собираясь уезжать, он хотел оставить Кате некую сумму денег, но никак не мог решиться на это. А вдруг она обидится? Подумает – отступные, мол, оставляет?

Но Катя и не обиделась вовсе. Приняла деньги с улыбкой, проговорила радостно:

– Ой, спасибо, как хорошо! Завтра же в магазин пойду, маленькому что-нибудь присмотрю… Или рано, думаешь? Говорят, примета плохая – заранее все покупать…

– Я не знаю насчет примет, Катюш. Ты, главное, фруктов больше ешь, и вообще… Покупай все, что хочешь. Я потом еще денег на карту тебе скину. И говори, не стесняйся, что тебе еще надо. Может, привезти что-нибудь? Как у вас тут, в Синегорске? В магазинах все есть?

– Да, все есть… А ты когда хочешь приехать? Когда тебя ждать?

– Скоро. Я позвоню, Катюш.

– Хорошо… Тогда и на мои звонки тоже отвечай, ладно? А то я так волнуюсь, когда ты телефон отключаешь… Вдруг с тобой что-то случилось, а я и не знаю?

– Ну что со мной может случиться, Кать? Просто я работаю много. А телефон мне приходится отключать, когда я в процессе бываю.

– Да, я понимаю… Прости… Можно, я тебя до машины провожу?

– Конечно. Идем…

Он запомнил ее лицо, когда тронул машину с места. Губы улыбались, а глаза уже плакали. Потом, пока ехал, эти грустные глаза будто преследовали его. И даже звонок Алисы показался не ко времени, хоть и ответил сразу:

– Да, Алис…

– Ты где? Скоро приедешь?

– Да, скоро.

– Но ты в городе? Как скоро?

– Как получится. У меня еще дела.

– А почему голос такой?

– Какой?

– Тоскливый какой-то… Будто тебе со мной говорить не хочется.

– Да нет, тебе показалось. Устал просто.

– Процесс трудный был?

– Да…

– Ну, вот, опять отвечаешь недовольно! А сам обижаешься, что я твоими делами не интересуюсь!

– Извини, мне просто неудобно сейчас разговаривать.

– А, понятно… Ладно, я тебя жду. Возвращайся скорее.

– Да… Через полчаса буду.

Нажал на кнопку отбоя, подумал отрешенно – как легко врать, оказывается. Впрочем, он ведь давно уже врет… Всем врет. В суде врет, чтобы клиента спасти от возмездия, жене врет, матери врет, Кате врет… Наверное, вранье стало частью его самого, вошло в состав крови, стало обыденностью. Ни дня без вранья, получается. Какая спасительная соломинка – это вранье… Особенно когда хочешь быть хорошим для всех. И для той, кого любишь, и для той, которая любит тебя…

В таком случае суетись, врунишка, поворачивайся! Фигаро здесь, Фигаро там! Ты же везде нужен, тебя же теперь везде ждут… Скоро у тебя будет почетное звание – отец! И не просто отец, а помноженный на два!

Так и поворачивался потом – на разрыв. Надо было ублажить и Алису, и Катю. На психоанализ, рефлексии и самопознание времени больше не было, да и работать пришлось больше – траты на семью увеличились. Вернее, на две семьи…

Да, да, именно так. На две семьи. А как еще назовешь то, что происходит? И как изменилась Катя… Он сам наблюдал, как она вживается в новую роль, как уже не радуется бурно его приездам, а принимает их как должное. И даже капризничать начинает понемногу, требовать, обижаться. Мол, почему вчера не приехал, я тебя ждала? Почему не позвонил, я тебя потеряла? А мне, между прочим, нельзя волноваться, ты сам знаешь…

Он оправдывался. Извинялся. Пытался объяснить что-то. Мол, занят был очень, прости. Катя надувала губы, молчала обиженно. Или говорила что-нибудь этакое – мол, конечно, ко мне можно так относиться, я ж тебе не жена… Потом вдруг спохватывалась, бросалась к нему, просила прощения или того хуже – плакать начинала. Он пугался ее слез, утешал, как умел.

А иногда просто злился. Накатывало что-то нехорошее, охватывало голову в тиски, и задавался сердитым вопросом – зачем, зачем ему все это надо, зачем? Ведь Катя сразу ему объяснила – он абсолютно свободен, ребенок нужен только ей… А он, благородный дурак, понесся впереди паровоза со своим отцовством, не остановишь!

Но что толку злиться, все равно иначе поступить он бы не смог… И не из благородства, а от слабости своей, трусости. Хотя, наверное, эта слабость и называется порядочностью, когда просто не можешь поступить так, а не иначе. Не можешь, и все!

А еще Катя часто мечтала вслух. Это его особенно напрягало и озадачивало, когда она говорила тихо, будто сама с собой:

– Вот наш сынок подрастет, и мы с ним из Синегорска уедем… Ты нам снимешь квартиру в своем городе, будем чаще видеться… Тебе не надо будет мотаться туда-сюда, правда? Столько времени на дорогу уходит! И сыночка будешь чаще видеть! А как мы его назовем, ты уже придумал?

– Нет…

– А почему?

– Кать… Ну, ты же еще не знаешь, кто у тебя родится. Может, девочка?

– А почему ты говоришь – у тебя? Не у тебя, а у нас!

– Да, извини…

– Если будет девочка, тоже хорошо. Отцы всегда к девочкам очень трогательно относятся. Я помню, как мой папа меня любил… И как мне плохо было, когда он умер. Я ведь папина дочка была, мама даже обижалась на меня все время, что я отцу все тайны свои доверяю. Да, пусть будет дочка… Она будет умненькая, в тебя. Мы в школу ее хорошую отдадим… Не в Синегорске, нет. Здесь все обычные школы. А летом все вместе на море поедем… Хотя на море ты ведь с нами не сможешь, наверное? Ну, мы тогда одни поедем…

Он слушал, не возражал. Боялся – если возразит, она опять заплачет. А плакать ей нельзя. Она и без того тяжело переносит свое положение, может в больницу попасть, на сохранение. Вместо возражений задремывал на чуть-чуть – времени на сон почти не оставалось. Работал, носился туда-сюда… Фигаро там, Фигаро здесь! И только удивлялся тихо – как так все получилось-то, как лихо он попал в эту передрягу!

Через месяц Катю все же положили на сохранение. Позвонила ему уже из больницы, проговорила плаксиво:

– Мне так плохо, Филипп, измучилась вся! Врачи говорят, надо в больницу. Да, я же тебе не сказала… У нас девочка будет. Ты рад?

– Да, Катюш, я рад. А почему ты плачешь, не надо плакать, пожалуйста!

– Но я же объясняю тебе – мне плохо! Слезы сами собой льются, я ничего с ними поделать не могу! А еще тут ко всем женщинам приходят мужья, а ко мне – одна мама… Я чувствую себя неполноценной какой-то. Я тебя прошу, Филипп, я очень прошу… Приезжай сегодня, а? Иначе я плакать не перестану… Пожалуйста, Филипп…

Он понесся, как ненормальный. Чуть в аварию на дороге не вляпался. Все время виделось, будто Катя стоит у больничного окна и плачет, и ждет его. И жалко было Катю, и в то же время собой недоволен был почему-то. Даже в какой-то момент показалось, что она его шантажирует. Но тут же стыдливо отогнал эту мысль – как можно что-то предъявлять женщине в таком положении! Да она просто отчета себе не отдает в своих капризах и требованиях!

Влетел в больницу и в дверях столкнулся с Галиной Никитичной, и даже забыл поздороваться от неожиданности.

– Чего ты летишь как ненормальный, чуть с ног не сбил… – проворчала Галина Никитична, глядя на него сурово. – Ишь, запыхался…

– Что с Катей, Галина Никитична? Вы у нее сейчас были? Как она, успокоилась?

– Где это – у нее? Да разве меня в палату пустят? Катюха сама ко мне спускалась, в вестибюль… Нормальная вроде была, улыбалась. Только что обратно в палату поднялась.

– Но она мне звонила и плакала в трубку…

– И что? У беременных все так и бывает – то плачут, то смеются, то попусту нервничают. Со мной немного совсем посидела, в палату поднялась. Говорит, в это время обедом кормят. И ты не дергай ее, дай чуток отдохнуть… Потом вызовешь, она к тебе спустится. Что у тебя в пакетах-то, дай-ка, я гляну…

– Там фрукты, кефир, йогурт… Я не знаю, что ей еще можно…

– Да все ей можно. У нее гемоглобин низкий. Еще бы красной икры и гранатов купил… Ну да ладно, в другой раз купишь. Это хорошо, что я тебя встретила, на ловца и зверь бежит. Потолковать бы надо, мил человек. Пойдем-ка, присядем в сторонке…

Сели на скамью в больничном вестибюле, Галина Никитична произнесла со вздохом, не глядя на него:

– Так и не решил ничего, значит… Ни богу свечка ни черту кочерга. Все скачешь, как заяц… Ни вашим ни нашим. Ни своей семье не впрок, ни моей Катюхе. Разводиться будешь иль нет, прямо скажи?

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы, Галина Никитична. Вы же не судья, а я не ответчик. Мы с Катей сами как-нибудь разберемся.

– Вот именно, что как-нибудь… Стало быть, никак. Так и будешь ей голову морочить, пока не надоест.

– Я еще раз вам говорю – это наше дело. Мы сами разберемся.

– Ой, да ну тебя… Ты будто не слышишь меня, ей-богу. Хоть говори, хоть нет… И Катька тоже из-за тебя злобится на меня…

– Из-за меня? За что?

– Ну, что я матери твоей тогда позвонила… Сквозь зубы со мной разговаривает или вовсе молчит. Говорит, уйдет от меня, квартиру снимет… А я что? Я, раз виновата, то и помалкиваю. Конечно, не позволю я ей никакую квартиру снимать, еще чего! Как она без меня обойдется, одна-то? И ты тоже хорош… Нет чтоб отговорить ее рожать! Куда она одна – с ребенком?

– Она не одна…

– Ага, щас! Не одна! От тебя пользы как от козла молока! Денег-то хоть ей даешь, нет?

– Да. Конечно.

– Ну, хоть это хорошо… С паршивой овцы, как говорится…

Он подобрался, чтобы как-то оградить себя от потока хамства, но не успел ничего сказать – Галина Никитична опередила его:

– Да ты не серчай на меня, милок, не серчай! Это досада во мне говорит, пойми! Обида за дочь… И ей тоже скажи, чтобы на меня не серчала! Она тебя послушает… Видано ли дело, на мать из-за мужика злиться! Мужиков много, а мать одна! Я ведь тоже переживаю, что у меня с дочерью такой разлад пошел… А все из-за тебя, окаянного! А тебе все нипочем, и вины своей не чуешь! Ведь так?

– Я ни в чем перед вами не виноват, Галина Никитична. Я не заставлял вас моей матери звонить, правда? Мне кажется, наоборот, это я должен быть на вас обижен.

– Это почему еще?

– Потому что вы бесцеремонно вторгаетесь в мою жизнь. Ну зачем вы матери моей позвонили, с какой такой целью, объясните?

– Ну, позвонила и позвонила… Убудет от нее, что ли? Между прочим, она такая же бабушка будет твоей дочке, как и я…

– Да уж… Странная у вас логика. Даже не знаю, что сказать.

– А ты и не говори ничего… Просто махни рукой, да и все. И не сердись на меня, ради бога. И Катьке скажи, чтобы на меня не сердилась. Скажи, а?

– Хорошо, Галина Никитична. Скажу, – произнес он со вздохом.

– И ты меня прости, чего уж… Да, наделала я делов, признаю. Я ведь не со зла, я мать своей дочери или кто? Я как лучше хотела… Чтобы по справедливости… Заделал ребенка – женись! Я женщина простая, по простым законам живу… Это у вас, у нынешних, все не так, все шиворот-навыворот… Эх…

Галина Никитична махнула рукой, замолчала. Потом проговорила устало:

– Ладно, пойду я, не то… А ты звони Катьке, пусть к тебе спускается. Поди, уж пообедала да ждет твоего звонка не дождется. Звони…

Обратно ехал поздним уже вечером, чувствуя, как вымотался за день. Хорошо, хоть дома все было спокойно. Алиса вполне благополучно переносила свое состояние, была сосредоточена и тиха. И все время улыбалась, оглаживая себя по животу. А еще сообщила ему торжественно – девочка у нас будет. Радуйся, мол. И почти повторила Катины выражения про то, что отцы девочек любят, что она с отцом тоже близка была. Только спокойно все это проговорила, без лишних эмоций. И все беседовала со своим животом, ворковала тихо. А его опять будто не было в ее жизни… Не было, не было! Ребенок был, а его не было. Даже смотрела на него так, будто удивлялась – ты кто такой вообще, что здесь делаешь?

А недавно попросила тихо:

– Фил, ты спи в гостиной, ладно? У меня такое чувство в последнее время появилось, будто мне места на кровати не хватает…

Он согласился безропотно. Ушел спать на диван. Клара Георгиевна только вздохнула тихо – терпи, мол. Это еще малые прихоти, у других и похлеще бывает.

А однажды Алиса вдруг огорошила его неожиданным вопросом:

– У тебя кто-то есть, Фил? Скажи?

Он опешил, глядел на нее в смятении. Пробормотал неуверенно:

– С чего ты взяла?

– Да понимаешь, тетя Роза сегодня звонила… Говорила какую-то ерунду. Мол, у нее какая-то там приятельница живет в Синегорске, и тебя там часто видят… Городок-то маленький, разное говорят…

– Ну, видят… И что? Да, я там бываю. Там клиенты мои живут. Какое мне дело, кто и что говорит?

– Ну да. Я тоже так подумала. И тете Розе так же сказала – мне дела нет…

Он выдохнул, кивнул головой. И надо было радоваться, услышав это Алисино – «мне дела нет», а по сердцу все равно болью скребнуло.

Да, именно так. Алисе до него дела нет. Пусть хоть сто любовниц у него будет – ей дела нет! Потому что ревности нет. Когда не любят, и не ревнуют…

И странно, что он подумал об этом слегка отрешенно. Тем более странно, что сердцу больно, а мыслей унылых больше нет. Может, на них ресурса уже не осталось? Пронесло, и слава богу? Было бы хуже, если бы Алиса в своем состоянии скандалить начала, не дай бог. Выяснять что-то.

Нет уж, пусть лучше так. Мне дела нет – и точка. И вообще, завтра тяжелый день, надо выспаться хорошенько. И завтра с утра надо Кате позвонить…

* * *

Зима пролетела незаметно, он и не увидел ее в хлопотах. И весна была ранней, бурной, солнечной. У Алисы на лице выступили веснушки, и он имел неосторожность сказать ей как-то:

– Тебе эти веснушки идут… Так мило лицо осыпали…

– Фил, ты что? Ты дурак, что ли? – посмотрела она на него с удивленной неприязнью. – Какие это тебе веснушки, это же пигментация! Я так расстраиваюсь по этому поводу, а ты – как мило! Издеваешься надо мной, что ли?

– Да бог с тобой, Лисенок… У меня и мыслях не было…

– Не называй меня Лисенком! У меня вполне нормальное имя – Алиса! И вообще – молчи лучше! А то еще что-нибудь невпопад скажешь!

– Молчу, молчу…

– Вот и молчи! И не смотри так, твое выражение лица меня раздражает!

– А какое у меня выражение лица?

– Ну, не знаю… Умильно-испуганное какое-то. Совершенно дурацкое. Не смотри на меня, ну? Вообще отойди лучше! Видеть тебя не могу!

– Может, мне вообще дома не появляться, Алис? Ты скажи…

– А ты и без того дома почти не появляешься. Утром уходишь, поздно вечером приходишь. Тебе вообще до меня дела нет. Даже не спросишь никогда, как я себя чувствую!

– Да я лишний раз подойти к тебе боюсь, Алис… Все делаю не так, говорю не то…

– Ой, бедненький, надо же! Как тебя тяжело живется! Пожалей себя, по головке погладь! Чем себя жалеть, лучше обо мне подумай, как мне тяжело! Вон как ноги отекают, ходить больно! А это еще настоящая жара не началась… И мне еще долго ходить, еще весь май, весь июнь…

– Может, вам с Кларой Георгиевной на дачу переехать, Алис? Там воздух свежий, там лес…

– И что я буду делать – в лесу? А если роды начнутся? Я что, в лесу буду рожать, по-твоему? Нет, не поеду я никуда. Дома останусь. И не уговаривай даже. Иди лучше на работу, не раздражай меня.

– Так сегодня же выходной… Я думал с тобой побыть… Но, если ты хочешь, я уйду. Поеду в контору, с бумагами поработаю.

– Вот и поезжай. Не мелькай у меня перед глазами, устаю я от тебя. И не обижайся, пожалуйста. Будем считать, это у меня прихоть такая. Стремление к исключению раздражающего фактора.

– Это я раздражающий фактор?

– Не придирайся к словам! Я же попросила – не обижайся!

– Ладно, не буду обижаться. Так я пойду?

– Ну, я же сказала…

Ни в какую контору он не поехал, конечно же. Рванул на весь выходной к Кате. Она обрадовалась, как обычно. Только спросила недоверчиво:

– Что, прям все воскресенье вместе проведем, да? И ты не будешь торопиться уехать?

– Да, Катюш… Да…

– Хм… А почему? Что-то случилось, да? Что-то у тебя дома не так? С женой поссорился? Или она про меня что-то узнала?

– Да все нормально, Катюш… Ты разве не рада, что я приехал?

– Да я рада… Я очень рада. Просто мне интересно все же… Наверное, твоя жена куда-то уехала, да? В отпуск куда-нибудь? На Мальдивы?

– Ну почему сразу на Мальдивы… Не может она сейчас на Мальдивы…

– Почему?

– Потому что она тоже ждет ребенка, Кать.

– Да ты что?! – испуганно переспросила Катя, прижав маленькие ладошки ко рту. – А почему ты мне раньше не говорил об этом, Филипп? Значит, она… Она тоже?!

Такой неподдельный ужас у нее в глазах застыл, что он испугался. И поневоле начал оправдываться, будто и впрямь был виноват.

– Ну да… Так получилось, Кать. Я и сам не думал… Я даже боюсь, что мои дети появятся на свет в один день, представляешь?

Он улыбнулся, ожидая, что она улыбнется в ответ. Но Катя его шутки не приняла, по-прежнему смотрела с ужасом. Потом выражение ужаса на ее лице перетекло в разочарование и досаду, потом она сама же и спохватилась и помотала головой туда-сюда, будто хотела смахнуть неприятное наваждение. И улыбнулась через силу. И проговорила тихо:

– Надо же, как бывает… Будто мы с твоей женой договорились вместе тебя осчастливить… Хотя о чем это я? Это ей положено по статусу тебя осчастливить, а я… А мне… А мне уж что достанется с барского стола…

Он опешил слегка, глянул на Катю непонимающе. Но она ему и не собиралась ничего объяснять, только плечом дернула недовольно. И это жест тоже у нее был новый, ранее им незамеченный. Наверное, тоже все это надо было списать на прихоть беременную и не обращать внимания. Просто терпеть… Как все мужики терпят. Перепады настроения, гормональная перестройка и все такое.

Нет, но от Кати… С Алисой-то все понятно, но Катя! Она ж никогда, она ж ни разу ни одного выпада в его адрес себе не позволила! Только радость, только любовь, только сияние глаз навстречу! Неужели это все обман был? Но зачем…

В общем, не задался выходной. Ну и ладно. Он же как лучше хотел… А если так, то и не надо ничего… Он и отсюда может уйти! И ладно!

– Филипп, ты куда? – услышал за спиной испуганный Катин голос. – Куда ты пошел, Филипп? Ты что, обиделся на меня, да? Ты уедешь от меня сейчас?

Тоненький голос, плаксивый, растерянный. И вмиг устыдился своей горделивой обиды – тоже нашелся герой! Обидели его, надо же!

И повернулся к Кате с улыбкой, проговорил быстро:

– Да ты что, Катюш! Куда я уеду, что ты… Я в магазин решил сходить, фруктов тебе купить. Ну, еще из продуктов чего-нибудь…

– Так давай вместе пойдем! Я сегодня еще не выходила на улицу, пройтись хочу! И знаешь, мне бы надо обувь какую-нибудь удобную купить, а то ноги так отекают, ходить больно…

– Да, конечно. Все купим, конечно…

– И лучше две пары! Какие-нибудь кроссовки хорошие и еще босоножки летние. Я присмотрела вчера, но все так дорого… Хорошее, оно ж дорогое…

– Все купим, Катюш. Идем.

– А еще мне курточку надо… Легкую… Скоро совсем тепло будет.

– И курточку тоже купим, конечно.

– А на улице как? Тепло или холодно?

– Тепло. Для конца апреля очень тепло.

– Да, уже конец апреля… Как время быстро бежит… Уже и рожать скоро!

– А когда? Что врачи говорят?

– Говорят, в конце июня.

– Да?!

– А почему ты так удивился, Филипп? Ах, да… Я ж забыла… Ты же только что сказал, что мы с твоей женой можем в один день родить… Вот уж забавно получится, да? Хотя – ничего забавного… Тогда ведь нас и выписать могут в один день… А мне так хочется, чтобы ты меня из роддома встретил! Чтобы я тебе с рук на руки нашу доченьку передала… Как ты думаешь, приданое уже можно покупать? Надо, чтобы все розовое было!

– Почему нельзя? Можно, конечно.

– Так примета плохая… Обычно приданое покупают, когда ребенок уже родится. А как ты его купишь, если… Если твоя жена тоже в это время родит? У тебя и времени не будет… Так что лучшее заранее обо всем побеспокоиться. А у твоей жены кто должен родиться? Сынок?

– Нет. Тоже доченька.

– Ну надо же… И здесь мы с ней совпали… Смешно.

Она вздохнула, на секунду скривив губы в грустной усмешке. Потом повторила тихо:

– Смешно. Смешно…

И в следующую секунду опять будто сбросила с себя грусть, поднялась со стула, проговорила деловито:

– Пойду оденусь… Так, говоришь, тепло на улице, да?

– Тепло, Кать. Легко одевайся.

– Ладно. Я сейчас, я быстро…

Потом ходили по магазинам полдня. Он терпеливо нес за Катей пакеты, терпеливо ждал ее возле примерочных. Кроме обуви, Кате срочно понадобилась одежда на лето. И то, что можно носить до родов, и после. Деньги на карточке убывали с такой быстротой, что он только удивлялся Катиному размаху. Но не жалел денег, нет… Хотя бы тут он не был ни в чем виноват, хотя бы тут…

Или просто откупался? Даже если и так, то пусть… Кате доставляет удовольствие этот шопинг, и слава богу. Было бы хуже, если б она грустила и обижалась.

Домой вернулся поздно, Алиса уже спала. Клара Георгиевна выговорила ему недовольно:

– Где тебя носит весь день? Мог хотя бы в свой выходной с женой дома побыть…

Он ничего ей не ответил – зачем? Она ведь и так все видит, все понимает. И доченьку свою тоже прекрасно знает. И отношение доченьки к нему видит, основанное на неприязни и раздражении. Пусть и замаскированное гормональной перестройкой и законными перепадами настроения.

– Голодный? Ужинать будешь?

– Нет. Спать хочу.

– Ну, ложись тогда… Я тебе в гостиной на диване постелила.

– Спасибо, Клара Георгиевна.

– Да не на чем… Спокойной ночи, стало быть.

– Спокойной ночи…

Следующие два месяца были для него сущей пыткой – и работы навалилось много, и погода, казалось, с ума сошла. Навалилась жара – сначала ранняя майская, еще более-менее терпимая, потом на смену ей пришла июньская, оголтелая. Еще и лето не успело созреть как следует, а жара будто впереди бежала, томила землю безводьем, сушила горячим ветром. Нормальному организму в такую жару тяжело, а уж беременному женскому – и подавно.

Алиса капризничала, срывалась на нем, изводила Клару Георгиевну. Катю опять положили на сохранение, сказали – лучше быть в больнице до родов. Он приезжал к ней нечасто, но Катя не роптала, не обижалась. Но и глазами больше не сияла, когда его видела. Все время ему казалось, что она хочет что-то сказать важное, да не решается. И опять накатывало чувство вины, что сделал ее несчастной.

Неотвратимо приближался конец июня, когда он должен был стать отцом. И все чаще он ловил себя на мысли, что боится этой неотвратимости. Не в том смысле, что совсем не хочет ее, а просто боится. Слишком уж все запуталось, закрутилось в клубок, и непонятно, как распутается. Или совсем не распутается… И эта двойная жизнь обеспечена ему навсегда, и надо смириться с ней, принять и жить, будто так надо. Так получилось, ничего уже не изменишь. Сам виноват, претензии предъявлять некому.

В один из вечеров, когда уже спать лег на диване в гостиной, требовательно зазвонил телефон. Хотя он обычно звонил, просто ему показалось, что очень требовательно.

И не зря показалось. Голос Галины Никитичны звучал почти истерически, на высокой тревожной ноте:

– Катя рожает, мне только что она позвонила! Ревет, боится, схватки у нее сильные! Говорит, в родовую сейчас повезут! Слышишь меня, нет?

– Слышу, Галина Никитична. Слышу…

– А чего молчишь тогда? Тебе все равно, что ли? Отец называется! Катька мучается там, а он молчит!

– Я не молчу… Я просто не знаю, что сказать. Да, я волнуюсь, переживаю за Катю. Но чем я могу помочь?

– Фу ты, бестолочь… Да ничего говорить не надо, что мне с твоей говорильни? Давай приезжай, я тут с ума от беспокойства схожу!

– Успокойтесь, Галина Никитична, все будет хорошо. Успокойтесь.

– Да откуда ты знаешь, хорошо будет или нет? Видимо, тебе и впрямь все равно, никакого отцовского чувства в тебе нет! Я и Катьке тоже говорила, малохольный ты какой-то. Другой бы мужик давно подскочил да помчался, с ума бы от радости сходил! А ты… Давай приезжай, хватит болтовней заниматься!

– Но я не могу, Галина Никитична. Вы тоже меня поймите. Как я объясню свое исчезновение из дома – в ночь… Вы же прекрасно знаете, что я не свободен.

– Да знаю я, знаю… Ну, соври что-нибудь своей жене, ты ведь все равно ей врешь! Вторую семью заимел играючи, и надо же – объяснений с женой боится! Чего уж теперь бояться-то, все равно она узнает когда-нибудь. Как говорится, сколько веревочке ни виться, а все равно конец будет. Может, еще и законным моим зятем станешь… Давай приезжай!

– Нет. Не могу. Я утром приеду, хорошо?

– Ишь ты, не может он! Когда надо было к Катьке под бочок подвалиться, так и в ночь-полночь приезжал, а тут не может!

– Все, Галина Никитична, хватит! Успокойтесь! По-моему, у вас просто истерика. Все с Катей будет хорошо. И вы же понимаете, если я даже приеду – чем я смогу Кате помочь? Успокойтесь, все будет хорошо! Выпейте валерьянки, в конце концов!

Он говорил тихо, боясь, что его услышат Алиса и Клара Георгиевна. И, чтобы закончить разговор, прошелестел в трубку торопливо:

– Все, не могу больше говорить, извините…

Потом не спал всю ночь, ворочался с боку на бок. Когда за окном начало светать, поднялся, на цыпочках прокрался в ванную. А вышел и увидел, что Клара Георгиевна уже копошится на кухне. Заглянул к ней, проговорил виновато:

– Ну зачем вы встали, спали бы еще…

– Так завтрак же тебе надо приготовить! Как я тебя отпущу без завтрака? Вон ты какой бледный в последнее время, круги под глазами… Что, на работе дела плохо идут, да?

– Да нет, все нормально, что вы…

– Но я же вижу, ты сам не свой, все время думаешь о чем-то, переживаешь. Нельзя так, что ты. Надо себя беречь. Тем более Алиса вот-вот родит, и тогда совсем веселая жизнь начнется. Бессонные ночи и без того будут тебе обеспечены.

– Ничего, Клара Георгиевна. Счастье отцовства легким не бывает.

– Это ты правильно сказал, молодец… Я кофе тебе покрепче сварю, да?

– Да, спасибо…

– И побереги себя, побереги! Конечно, я вам помогу с ребенком – это ж моя внучка все-таки. Ой, господи, да у меня сердце заходится от счастья, как подумаю, что наконец бабушкой стану! А ты сам-то как? Тоже, поди, волнуешься?

– Волнуюсь, конечно.

– А ты не волнуйся, все хорошо будет. И не надрывайся так на работе, силы еще понадобятся. А то на тебя смотреть больно, таким уставшим выглядишь. Я ж беспокоюсь, ты мне как сын…

Он поперхнулся кофе, закашлял надсадно. Клара Георгиевна от души постучала ему ладонью по спине, и он отметил невольно, какая у нее рука тяжелая. Если такой рукой замахнется вдруг, рассердившись, – мало не покажется. А что, вполне может за любимую доченьку…

Потом мчался до Синегорска как ненормальный. Позвонил с дороги Галине Никитичне, спросил с тревогой:

– Ну что? Катя уже родила?

– Да, родила. Поздравляю тебя, папаша. Дочка у тебя, здоровенькая, крепенькая. Вес три восемьсот, рост пятьдесят четыре. Молодец, хоть тут постарался.

– А Катя… Катя как себя чувствует?

– Да тоже нормально. Ее в палату перевезли, скоро и девочку к ней положат. Вместе будут до выписки.

– Мне можно на нее посмотреть? Катя к окну подойти сможет?

– А ты уже в Синегорске, что ль?

– Да, почти… Скоро подъеду. Я Кате пытался позвонить, но она не отвечает.

– Так спит, наверное… Умаялась ночью-то… И пусть спит, не тревожь ее пока.

– Выходит, я зря приеду?

– Пока да, зря… Я и не думала, что ты с утра помчишься.

– Так вы ж мне сами звонили… Просили, чтоб я приехал!

– Ну да, звонила. Я не в себе была. Только тогда успокоилась, когда узнала, что у Катьки все хорошо. Так хорошо уснула, а ты меня разбудил, окаянный! И ты к вечеру приезжай, тогда и увидишь Катю. Меня тоже не буди больше, я сильно перенервничала, давление поднялось. Давай, милок, потом поговорим… Потом… Сплю я…

Телефон булькнул – Галина Никитична первая нажала на кнопку отбоя. Он чертыхнулся, притормозил, чтобы развернуть машину. А ведь почти доехал… Все дела бросил, помчался как идиот! Глянул на часы, сообразил быстро – можно еще на встречу с клиентом успеть.

И полетел назад так же быстро, стараясь по дороге переформатировать себя на работу. Да, вот такая у него теперь жизнь. Фигаро там, Фигаро здесь. Везде надо успеть, всех ублажить. Отдать внимание и заботу. И деньги заработать успеть. Скакать ловким зайчиком туда-сюда. И не сметь произнести даже в мыслях спасительное – беги, заяц, беги… Потому что бежать некуда. Доченька у него ночью родилась! Первая доченька!

Катю выписали через четыре дня. Встречали ее из роддома вместе с Галиной Никитичной. Ну, еще подруги Катины пришли, с работы две сотрудницы. Разглядывали его с интересом. Но ему было все равно – пусть разглядывают.

Катя выглядела счастливой, сияла глазами. Но ему показалось – изменилось в ней что-то неуловимо. В голосе, в посадке головы, даже в сиянии глаз. Раньше они были чистыми, как небо, а теперь стали глубокими, как морская синь. И взгляд стал слегка снисходительный, будто она теперь знает то, чего он не знает, не понимает. И на него глянула со снисходительной улыбкой, и гордо вложила ему в руки кружевной сверток. И он принял его, не дрогнув. Даже не ощутив никакого сентиментально щемящего чувства – мол, я теперь отец…

Ну да, отец. А на его руках дочка. И даже имя у нее есть – Мия. Катя решила так назвать. Мия. Миечка. Хорошее имя. Он будет любить ее, заботиться о ней. Как еще по-другому?

Приехали домой, устроили застолье, выпили шампанского, сказали подобающие случаю тосты. Вскоре гости разошлись, и Галина Никитична тоже ушла, проявив чудеса тактичности. Закряхтел в комнате ребенок, и Катя бросилась туда опрометью, успев сказать ему:

– Со стола убери, ладно?

И в это время зазвонил телефон. Требовательно. Удивительно, как он в последние время начал чувствовать все интонации телефонных звонков и даже знать, кто звонит и зачем, еще и не глянув на дисплей…

Конечно, это была Клара Георгиевна. И голос у нее тоже был слегка истерический, как давеча у Галины Никитичны. И так же кричала в трубку:

– Филипп! Филипп, ты где?! У Алисы роды начались! Я «Скорую» вызвала, ее увезли! Вернее, я с ней в роддом поехала, теперь уже домой возвращаюсь! Ты где, Филипп? Почему я никогда не могу до тебя дозвониться?

– Клара Георгиевна, успокойтесь… Я приеду скоро. Пожалуйста, успокойтесь, прошу вас!

– Да как, как мне успокоиться? Я вся на нервах! А вдруг с Алисочкой что-то случится? Или с ребенком? Как, как я могу успокоиться? И тебя, как всегда, рядом нет! Ты где, Филипп? Где ты?!

– Я уже еду, Клара Георгиевна. Уже еду! Все будет хорошо, Клара Георгиевна!

– Да откуда ты знаешь, господи? Лучше вообще не говори ничего, молчи лучше! Чтобы через пятнадцать минут дома был! Бросай все, приезжай!

– Я приеду как смогу. Все. Успокойтесь. Валерьянки выпейте. С Алисой все будет хорошо, я уверен.

В дверях кухни появилась встревоженная Катя, и он нажал на кнопку отбоя несмотря на то, что Клара Георгиевна продолжала истерить. Проговорил деловито:

– Мне надо ехать, Кать!

– Как? Как это – ехать? Я думала, ты с нами целый день будешь… Ты сам так говорил… Такой день сегодня…

Катя смотрела на него во все глаза, потом сглотнула с трудом и прикусила губу, чтобы не заплакать. Но чувства жалости он в себе не ощущал. Наоборот, злился немного. Потому что это было похоже на шантаж – как ты смеешь, мол, бросить меня в такой день!

Но злости своей не выдал, конечно же. Да и не злость это была, а так, вынужденная досада. Подошел к ней, огладил по плечу виновато:

– Ну что делать, если обстоятельства изменились… Прости, Кать!

– Не уезжай… Не уезжай, пожалуйста… – Она глянула ему в глаза. – Я ведь так редко тебя о чем-то прошу! Ну что такого могло случиться, когда… Когда у нас с тобой такой день? Ну пожалуйста, Филипп… Я очень тебя прошу…

– Кать, я бы рад… Но не могу.

– А что случилось, скажи хотя бы?

– Алису в роддом увезли… Я должен быть там, пойми…

– А… Ну понятно. Конечно. Она ведь жена… А я так – не пришей кобыле хвост… Я и дочка моя…

– Кать, перестань! Ну что ты, ей-богу… Зачем ты так говоришь? Разве я…

– Ты хочешь сказать – разве я тебе обещал что-то? Правильно я угадала? Да, Филипп, ты мне ничего не обещал. Просто я подумала… Хотя какая разница, что я там подумать могла… Да тебе это и не важно сейчас. Понятно.

– Кать, давай мы не будем сейчас выяснять отношения. Не время сейчас. Пойми меня.

– А я только и делаю, что понимаю тебя все время! Понимаю, понимаю… Я устала уже понимать. Кто же меня-то будет понимать когда-нибудь?

Он ничего не ответил, молча убрал руки с ее плеч. Наверное, Катя почувствовала в этом его жесте что-то, всхлипнула и заговорила торопливо:

– Прости меня, Филипп… Прости… Наверное, я еще в себя не пришла, если говорю такие вещи, упрекаю тебя… Наверное, у меня послеродовая депрессия. Прости меня, Филипп! И поезжай быстрее, конечно!

– Да. Кать. Спасибо. Мы потом поговорим обо всем, Кать… Все, я ушел. Я позвоню…

И опять он мчался по этой дороге как ненормальный. И понимал с ужасом – теперь все так и будет… И мама была права – он таки запутался в бабах. Но теперь и сожалеть уже поздно. Да и о чем сожалеть? Разве о рождении детей можно сожалеть? Ведь радоваться надо. Хоть и радость получается какая-то подпорченная, истерично-суетливая. И еще опасливая – вдруг вся правда выйдет наружу… Ой, что будет тогда…

Алиса тоже родила крепенькую здоровенькую девочку. Яной решила назвать. Просто поставила его в известность, и все. Он и не возражал – пусть будет Яна.

Встречали ее из роддома весело, с надутыми шарами, цветами, музыкой и шампанским. Юля с Асей с энтузиазмом занимались организацией праздника, все было по высшему разряду. И мама его тоже была. Правда, улыбалась немного скептически, глядя на всю эту разноцветную суету. Потом, наклонившись к нему, спросила тихонько:

– А там у тебя кто родился?

– Тоже девочка… – ответил он так же тихо.

– Как назвали?

– Мия. Так Катя захотела.

– Что ж… Мия, Яна… Хорошие имена… А главное, редкие. Но перепутать их очень легко, имей ввиду. Вдруг Яночку Миечкой назовешь, а Миечку Яночкой? Не боишься?

– Да мне есть чего бояться, мам… Сама понимаешь…

– Понимаю. Но ты сам себе такие проблемы сотворил. Только сам.

– Да, сам. Я это знаю.

– И что? Так и будешь теперь двойную жизнь вести, да?

– Буду… А что делать, мам? Так получилось… Только не говори сейчас, что ты меня предостерегала, ладно? Уже смысла не имеет…

– Да я и не собираюсь, что ты. Это твоя жизнь. Мне остается только молиться за тебя да помогать чем смогу. Хотя ты в моей помощи не нуждаешься, но все же.

– Спасибо, мам…

Дома праздник продолжился, еще и родственники пришли с поздравлениями. Суета, счастливая суматоха. Клара Георгиевна сияла счастливой улыбкой, суетилась, накрывала на стол. Он сунулся было предложить свою помощь, но она лишь отмахнулась – иди к жене…

И было застолье, шумное, с тостами. Алиса вынесла к гостям новорожденную, и все притихли, застыли на тихом вздохе. Только Роза Георгиевна почему-то хмыкнула и поджала губы, и пробормотала что-то на ухо дочери Стеше. Та глянула на мать удивленно, потом перевела глаза на Алису, потом на него… И усмехнулась нехорошо. А у него внутри будто оборвалось что-то. Хотя и отогнал от себя плохое предчувствие, потому что праздник же! Что может испортить такой семейный праздник? Какие еще предчувствия?

Но в какой-то момент заглянул на кухню и увидел, как Роза Георгиевна беседует с его тещей. Говорит что-то, тряся перед собой руками, а Клара Георгиевна стоит столбом, и лицо у нее красное и злое. И губы поджаты скобкой. И вдруг понял, о чем они говорят… То есть просто вспомнил, как Алиса говорила ему о подозрениях Розы Георгиевны – зачем он так часто в Синегорск ездит. Хорошо, хоть не при всех гостях Роза Георгиевна решила своими подозрениями делиться.

И тем не менее… Это ведь значит, что разговора с Кларой Георгиевной не избежать. Вот она, первая ласточка… Сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет. Или, наоборот, начало…

Но разговор состоялся только через месяц. Хотя весь месяц Клара Георгиевна терпела, ходила злая, с ним почти не разговаривала, только взглядывала иногда исподлобья и поджимала скобкой губы. Но все же в какой-то момент ее прорвало. Хорошо, что Алисы дома не было. Но при Алисе она бы на него и не напала – слишком уж покой дочери берегла.

– Да как ты мог, Филипп, как ты мог?! Я сначала не поверила Розе, а потом сопоставила все… Как ты мог завести любовницу на стороне, да еще и позволить ей ребенка родить? Только не отпирайся, ради бога! Синегорск город маленький, там же все на виду, от людей не скроешься! Да как ты мог, Филипп? Все что угодно могла от тебя ожидать, да только не такой подлости! Ты что, мою дочь на помойке подобрал, чтобы с ней так поступать?

Он молчал. А что он мог возразить? Ничего и не мог. А Клара Георгиевна уже совсем разошлась в гневе:

– Не позволю тебе с Алисой так обращаться, обманывать ее не позволю! Уходи немедленно, слышишь? Я Алисе скажу, что ты срочно в командировку уехал, а дальше видно будет, что да как! Потом ей всю правду скажу, а сейчас нельзя. И без тебя Яночку поднимем, не нужен ей такой отец! А я, дура такая, еще радовалась – хороший у Алисочки муж… Заботилась о тебе, как о сыне родном… А ты… Уходи, видеть тебя не могу!

Он не успел ничего ответить – в дверях гостиной появилась Алиса. Клара Георгиевна так расшумелась, что и не слышали, когда она в дверь вошла. Наверное, стояла в прихожей и все слышала. Но заговорила вдруг довольно спокойно, обращаясь к одной только Кларе Георгиевне:

– С чего ты решила, мам, что можешь распоряжаться моей жизнью? Что значит «немедленно уходи»? Тебе не кажется, что ты берешь на себя слишком много? Давай я буду сама думать, что мне делать, как поступить, ладно? Не вмешивайся, мам!

– Да как это не вмешивайся, как не вмешивайся? Да разве можно такое терпеть, Алиса? Да это ж такое унижение для тебя… – жалко залепетала Клара Георгиевна, чуть не плача. – Нет, что ты, я не позволю…

– Я сама разберусь, мам! Я не ребенок и в твоей защите давно не нуждаюсь! Это мой муж, не твой! И я сама буду решать, что мне с ним делать! Тоже мне, Америку открыла – муж изменяет…

– Да как же, доченька… Выходит, он изменяет, а ты об этом знаешь? И молчишь?

– Ну, знаю… И что? Это мое дело, мам! Потому что я знаю еще и то, что моему ребенку нужен отец! И не собираюсь ничего решать на эмоциях, потому что у меня здравый рассудок есть, слава богу!

– Господи… Что ты такое говоришь, дочка… – отшатнулась Клара Георгиевна, закрывая лицо руками. – Я слышать этого не могу… Да где ж твоя гордость, доченька, ты ж у меня не такая!

– Да ладно, мам… Можно подумать, папа тебе никогда не изменял. Ты же знала все, но молчала. Делала вид, что все хорошо. Разве не так, мам?

– Да что обо мне говорить? Я жизнь свою прожила. Но ты… Разве такого счастья я для тебя хотела? Ведь я же все для тебя, я живу только ради тебя… Нет, я просто слышать от тебя таких слов не могу!

– Так и не слушай! Я не твоя собственность, мам! Я в своей семье сама принимаю решения! Если я молчу обо всем об этом… Значит, мне так надо, понятно? А если тебе что-то не нравится, так ради бога… Мы можем уйти. Квартиру снимем… Да хоть сегодня можем уйти, если ты не замолчишь, понятно?

Клара Георгиевна заплакала, повернулась, ушла к себе. Он хотел было сказать что-то Алисе, но она остановила его повелительным жестом:

– Молчи… Молчи лучше, Филипп. Ничего мне не говори, не надо. Я слушать не буду. Сходи лучше в магазин, памперсы заканчиваются. И продуктов купи… Судя по всему, обеды и ужины нам в ближайшее время не светят. Мама забастовку объявила. А мне надо хорошо питаться, иначе молоко пропадет.

Странно, но он даже благодарен был ей за это «молчи». И потому опрометью бросился исполнять все поручения и даже обед приготовил как мог.

Хотя, если честно… Не было в этом «молчи» ничего хорошего. Потому что Алиса его будто совсем перестала замечать. Смотрела холодно и равнодушно, тихим голосом отдавала распоряжения – сделай то, сходи туда, принеси это. И все. На этом твоя семейная роль иссякла. Ну, можешь еще с колясочкой погулять, когда скажу…

Даже внешне Алиса изменилась, уже не так следила за собой, как раньше. Поправилась, подурнела. Но казалось, ей все равно, как выглядит – вся в ребенке была. И Клара Георгиевна тоже окунулась в хлопоты о ребенке, и была похожа на большую толстую курицу, оберегающую своих цыплят, дочку и внученьку. С ним разговаривала сквозь зубы, а потом вообще перестала замечать. Кто-то приходит, кто-то уходит, и пусть… Если этот «кто-то» нужен зачем-то ее дочери – почему нет? Ладно…

Зато Катя его всегда ждала. Радовалась, хлопотала, щебетала без умолку. Обнимала крепко, гордо хвасталась успехами Миечки – как поела, как поспала, как улыбнулась… И спрашивала, почему он такой уставший и грустный. И вздыхала с намеком – а вот если бы ты с нами был, мол… Мы бы не давали тебе грустить… Жаль, что ты этого никак не поймешь, милый…

Да понимал он, все понимал, господи! Только все равно ничего не мог решить. Виноватым себя чувствовал и перед Катей, и перед Алисой. Так и жил – на две семьи, с молчаливого согласия Алисы и молчаливого же непонимания Кати.

А иногда ему казалось – уже ничего не понимает, что в его жизни происходит. Ничегошеньки… И сам себе представлялся Бузыкиным из легендарного фильма «Осенний марафон». Только у Бузыкина там было все проще – у него маленьких дочек не было. Яночки да Миечки. Бузыкин мог еще из этой раздвоенности вышагнуть, по крайней мере у него выбор был. А у него выбора нет. Застрял в своей интеллигентской нерешительности, как в паутине.

Еще и мама давила на психику. Да, ей было непонятно, как так можно жить. Когда заходил к ней, не могла удержаться, снова заводила свои разговоры:

– Ведь неправильно это, Филипп, неправильно! Не так ты живешь! Плохо живешь! Неужели не понимаешь, ответь?

– Ну, мам… Если бы все люди жили правильно, мир был бы другим… Но он такой, какой есть. Со всем своими ошибками и неправильностями.

– Мне нет дела до других людей, Филипп. Или ты таким образом сам себя утешаешь? Перестань, ради бога. И послушай меня. Я же мать, я вижу, что ты пропадаешь.

– Так уж и пропадаю? Да брось…

– Да, да! Пропадаешь! Нервничаешь, мечешься, переживаешь, места своего не можешь найти! Я боюсь, ты в конце концов совсем изведешься от такой двойной жизни! Ведь надо же что-то делать, Филипп… Надо что-то кардинально решать…

– Что решать, мам? Что?

– А то, что выбрать надо, наконец. Выбрать, с кем ты хочешь жить. Ты должен выбрать, ты, а не они, твои женщины!

– Да они-то как раз и не выбирают… Их все устраивает, как ни странно.

– Так и это тоже неправильно, что их все устраивает! Не должно так быть, не должно!

– Ну что ты горячишься, мам? Перестань… Не надо, иначе опять давление поднимется и сляжешь. Не надо…

– Да как я могу не горячиться в этой дурной ситуации, сын? Как я могу жить спокойно, когда где-то на стороне растет моя внучка, а я даже с ней не знакома? Только и знаю, что ее Мией зовут… На кого хоть она похожа, скажи? У тебя есть ее фотография?

– Нет…

– А, понятно. Алису свою оберегаешь, да? Боишься, что она в твой телефон заглянет?

– Нет, не боюсь. Она не имеет привычки заглядывать в мой телефон. Ей вообще все равно, она своим материнством занята. Я даже не ожидал, что она окажется такой сумасшедшей матерью, думал, все заботы о Яночке лягут на плечи Клары Георгиевны. А она и матери не совсем доверяет, с Яночкой – только сама.

– Но тебя-то, надеюсь, к дочери подпускает?

– Меня – да. Я же отец.

– Ну, хоть так… Но все-таки странно все это… Не думала я, что твоя семейная жизнь сложится таким странным образом. И это еще легко сказано! Еще и мне предлагаешь все это принять и смириться… Как, как смириться, если я свою внучку не видела ни разу? Хоть бы показал… И другую свою жену показал… Познакомил нас…

– Хорошо. Будет случай, познакомлю.

– А выбрать одну так и не хочешь, да?

– Мам, но там же дети…

– И что? Кого это дети к женщине привязывали, скажи? Тем более, ты ведь от детей не станешь отказываться, ты просто приведешь в порядок свою жизнь, выберешь одну женщину. А Миечка с Яночкой всегда будут твоими детьми.

Он поморщился, мотнул головой, как взнузданный конь, устав от этого бесконечного разговора. Мать глянула на него с прищуром, вздохнула:

– Надоела я тебе, да?

– Просто я очень устал, мам… День был тяжелый.

– И впрямь, ты плохо выглядишь! Ты у врача давно был?

– Давно. Надо бы сходить на прием как-нибудь, кардиограмму сделать. Что-то сердце начало иногда прихватывать. И все время в самый неподходящий момент. Судья в процессе мне слово дает, а я от боли сказать ничего не могу!

– О господи, Филипп! Не пугай меня! У тебя же наследственность плохая, не забывай об этом! Твой отец страдал от сердечной недостаточности, умер от раннего инфаркта! Срочно иди к врачу! Срочно! Я ж говорила, доведут тебя бабы до больничной койки, а ты меня не слушал!

– Хорошо, мам. Я схожу. Зря тебе сказал, наверное… Все будет нормально, мам. Скоро с делами разгружусь, отдохну, и все будет нормально.

– Да кто ж тебе даст отдохнуть, скажи? На две семьи и пахать вдвойне надо, я ж понимаю. Вот и сейчас тоже торопишься, на часы смотришь…

– Да, мне пора, мам. Алиса просила пораньше приехать, ей с Яночкой помочь надо.

– Ну иди, что ж… Не смею задерживать. Вертись волчком дальше. Но к врачу все же сходи… Иначе это добром не кончится. И вот еще что… Дай мне номер телефона твоей Кати. Хоть заочно с ней познакомлюсь. Ведь в этом ничего предосудительного нет, правда? Если ты сам в этой ситуации ничего предосудительного не видишь… Должна же я как-то подстроиться к той жизни, которая у тебя сложилась!

– Нет, мам. Не надо. Незачем тебе…

– Да почему?

– Не знаю, как объяснить… Просто не надо, и все. Это будет как-то нехорошо по отношению к Алисе.

– А к Кате – хорошо? Что плохого в том, если я просто с ней поговорю?

– Нет, мам. Не надо. Прости. Ну все, я побежал… Опаздываю уже…

Он и сам себе не мог объяснить, почему отказал маме так резко. И впрямь ведь, ничего страшного, если она Кате позвонит – казалось бы… Ан нет. Была в этом какая-то подлая червоточина, неправильность какая-то. Хотя – ему ли рассуждать о правильности и неправильности! Ему ли…

* * *

– Филипп, ты можешь сейчас говорить? Ты не занят?

– Могу, Кать. Я в машине еду.

– По делам, да? Может, я позже позвоню?

– Нет, нет, говори… Я не по делам, я домой еду.

– Ну, тогда я спрошу… Ты ведь приедешь, Филипп? У Миечки же день рождения скоро, она тебя ждет… Тем более, это будет выходной день! Воскресенье! Я понимаю, конечно, что тебе трудно выбраться в воскресенье, но может, ты постараешься? А, Филипп?

Голос Кати звучал просительно и ласково, и, конечно же, он ответил быстро:

– Я постараюсь, Кать! Я очень постараюсь! А как там Миечка, здорова?

– Да, все хорошо. Я ей на день рождения красивое платье купила. Она еще подарков ждет… Пожалуйста, приезжай. Все-таки первый юбилей, три года! Я уже и продукты к столу купила, и гостей позвала! Миечка расстроится, если ты не приедешь! Да и мне будет неловко, ведь гости придут… Они спрашивать начнут, где же отец Миечки?

Его покоробило чуть-чуть вот это – «они же спрашивать начнут». Видимо, Кате очень важно его предъявить тем, кто «начнет спрашивать». Хотя, наверное, ничего предосудительного в этом и нет. Должен же быть у ребенка отец, хоть какой-нибудь, правда? Тем более в такой день…

Да, надо поехать. Хоть и впрямь день не очень удачный – воскресенье. Алиса сразу поймет, куда он исчез в воскресенье. И промолчит, как всегда. Но это ее молчание – господи боже мой… Лучше бы она скандалила, оскорбляла, посуду била! Или вообще указала на дверь, выгнала к чертовой матери! Ну неужели ей действительно все равно и она руководствуется лишь одним постулатом – у ребенка должен быть отец, и точка? Настоящий отец, законный, в семье присутствующий, для постороннего глаза видимый? Неужели для нее именно это важно, а не то, что есть на самом деле? Ведь его будто и нет… Де-юре – есть, а де-факто – шиш с маслом. Хотя только от нее зависит это самое «де-факто». Ведь он ей чужой, хоть и спит с ним в одной постели. Механически свой супружеский долг исполняет. А у него нет сил даже поговорить с ней, расставить все по своим местам. Боится чего-то.

Да и о чем он может поговорить? Объяснить, как ему трудно болтаться между двумя женщинами? Может, еще попросить Алису пожалеть его, бедненького? Или не об этом надо поговорить, а о том, что пора уже все расставить по своим местам, наконец? Что он не может больше так жить, что хочет уйти?

А куда уйти? К Кате? И стать уже для Яночки приходящим папой? Смешно… Смешно, если бы не было так безысходно. Вот если бы Алиса сама его прогнала…

Подумал так про себя – и разозлился. Хорошо, что приехал уже. Вот сейчас поднимется в квартиру и скажет все Алисе! Давай, мол, что-то будем решать! Невозможно так жить больше!

Открыл свои ключом дверь, вошел в прихожую. И не успел опомниться, как с визгом кинулась ему в ноги Яночка:

– Папа приехал! Ура, папа приехал! А что ты мне привез, покажи?

– Яна! Перестань! – Алиса вышла в прихожую, скупо улыбаясь. – Ну что папа должен тебе привезти, он же на работе был! Сейчас ужинать будем, бабушка сегодня пирог испекла!

– И папа с нами будет пирог?

– Надеюсь… – с едва заметным сарказмом проговорила Алиса, глянув на него коротко. – Если папа не успел нигде поужинать…

– Я буду пирог, Яночка. Я очень голодный. Сейчас тебя съем… А ну, иди сюда… Съем, съем…

Яночка с визгом убежала на кухню, а Алиса проговорила насмешливо:

– Значит, у нас сегодня семейный ужин… Надо же, счастье какое…

– Ну зачем ты так, Алис?

– А как надо? Ты ведь нечасто нас балуешь вечерним присутствием, ты ведь занят всегда!

– Да, занят. Я работаю, между прочим.

– Ну да, ну да… Надеюсь, в воскресенье будешь свободен? Сводишь Яночку в зоопарк? Мы с девчонками встретиться договорились, я не могу… Мама к приятельнице уходит, у них там праздник какой-то.

– Я тоже не могу, Алис. В воскресенье как раз не могу.

– Ну, кто бы сомневался… Ладно, придется маму попросить, чтобы отказалась от посиделок с приятельницей. Мама ради Яночки на все готова. В отличие от тебя.

Из кухни выглянула Клара Георгиевна, проворчала сердито:

– Идите за стол… Остынет же все! Сколько мы с Яночкой ждать будем?

Семейная трапеза прошла под знаком веселого лепетания Яночки и умильных на нее взглядов. Хотя и витало над столом недовольство Клары Георгиевны, загнанное в глубины ее оскорбленной души. Алиса сидела молча, как всегда. Стерегла хрупкое равновесие. И все это было похоже на театральное действо, на игру бездарных актеров, если бы не беззаботное лепетание Яночки, которой до всех этих сложностей не было дела.

– Папа, а у меня скоро день рождения! Что ты мне подаришь, пап?

– А что ты хочешь, моя дорогая?

– Ролики хочу…

– Нет, до роликов ты еще не доросла, Яночка! – строго сказала Алиса, упреждая его согласие. – Лучше папа тебе велосипед подарит, хочешь?

– Нет, тогда лучше машину… Такую, как у Славика во дворе! Чтобы я сама рулила и ехала!

– Ладно, папа подумает… – Алиса так и не дала ему ничего сказать. – Давай сначала доживем до твоего дня рождения, и все будет! – И добавила тихо, так, чтобы услышал только он: – Надеюсь, на дне рождения дочери и сам папа будет… Двадцать восьмое июня, ты не забыл?

– Ну почему я должен забыть, Алис… Даже странно…

– Да кто ж тебя знает? Возьмешь да забудешь. Ты ведь у нас очень занятой!

Клара Георгиевна кинула на дочь быстрый взгляд – так мол его, так… Но промолчала, слава богу. И он тоже промолчал. Хотя и мог бы ответить… Да, мол, я занят постоянно, я работаю много, деньги зарабатываю! Чтобы у вас все было, черт возьми! Чтобы жили сытно, ни в чем не нуждались! Да и не для этого ли вы держите меня около себя, если честно? Вам ведь добытчик в семью нужен, правда? Он только должен, должен, должен… А вы ему ничего не должны – обойдется!

– Папочка, а ты мне книжку почитаешь? Мне сегодня бабушка новую книжку купила! – попросила Яночка, сдвинув бровки смешным домиком.

– Конечно, почитаю, солнышко… Обязательно почитаю…

– Тогда пойдем прямо сейчас?

– Погоди, Яночка… Папа еще не поужинал, – проговорила Алиса, с улыбкой глядя на дочь.

– Нет, я готов… Спасибо, Клара Георгиевна, все было очень вкусно! – поспешно согласился он, поднимаясь из-за стола.

– Да на здоровье… Всегда рада стараться… – пробурчала теща, не поднимая глаз.

Потом они сидели с доченькой на диване, читали книжку. Личико ее было сосредоточенным и внимательным. Он в который раз подивился – какой умный ребенок… И говорит хорошо для своих трех лет. И буквы все знает. Сказывается неустанное воспитание мамы и бабушки: целиком и полностью себя ребенку отдают. Можно сказать, наперегонки…

Мысли невольно перетекли в другую сторону, то бишь вспомнил про Миечку тоже. Миечка другая, совсем другая. И говорит не так хорошо, и не так избалована, как Яночка. Катя ее с двух лет в детский сад отдала, Яночка плохо к новым обстоятельствам привыкала. И взгляд у нее был слегка настороженный, будто ждала от взрослых какой-то каверзы. Помнится, он сказал тогда об этом Кате, а она даже обиделась:

– Да чем ей плохо в детском саду, ты что? Да и нет у меня возможности с ней дома сидеть… И мама тоже работает, на пенсию выходить не хочет.

– Но ей там плохо, Кать… Она же маленькая еще… Смотри, какая она зажатая стала. И спит плохо, ты сама говорила.

– Ничего, пусть привыкает к трудной жизни! Нам с ней рассчитывать не на кого!

– Но разве я не помогаю тебе, Кать?

– Помогаешь, конечно же, помогаешь. Я ведь ничего не говорю, ни в чем тебя не упрекаю. Но кто ж его знает… Сегодня ты помогаешь, а завтра возьмешь и передумаешь… Я же тебе никто, никаких прав на тебя не имею. Что, разве не так?

– Не так, Катя. Не так.

– А как? Как? Господи, да если бы я могла тебя разлюбить… Если бы могла… Видимо, судьба у меня такая – никем быть. Я и сама иногда не понимаю, правда, кто я тебе? Любовница? Сожительница? Отдушина в трудной жизни? Мать твоего ребенка? Кто, Филипп? Кто?

Помнится, он тогда ничего вразумительного ей не ответил. Да и что мог ответить? Ничего и не мог. Не было у Кати того социального статуса, которого ей хотелось. Она этого статуса просто ждала терпеливо. Он это понимал, конечно. И уходил от прямого ответа. Он сам не знал уже никаких ответов.

Яночка задремала, пока он читал, и Филипп перенес ее в кроватку. Выходя из спальни, он услышал, как Клара Георгиевна выговаривает на кухне Алисе, а она отвечает вяло:

– Мам, перестань… Ну что ты все время этот разговор заводишь, ей-богу? Это моя жизнь, это мой муж, не твой. Я сама как-нибудь разберусь, ладно?

– А что, на нем свет клином сошелся, да? Чего ты в него так вцепилась?

– Он отец моего ребенка, мам. Он мой муж. У нас семья.

– Ну уж и семья… Я вижу, какая у вас семья! Господи, да если бы твой отец знал… В гробу бы перевернулся, наверное…

Он не стал слушать, что ответила Алиса матери. Прошел тихо в гостиную, лег на диван. И уснул тут же. Устал…

А в воскресенье с утра уже ехал в Синегорск, вез в багажнике велосипед для Миечки. И платьице новое. И куклу. В кармане куртки лежал конверт с приличной суммой для Кати – пусть еще купит что-то для Миечки.

Дочка застеснялась, увидев его, спряталась за Катю. И в который уже раз он подумал, что Миечка – полная противоположность Яночке. Совсем, совсем другая. Яна ни за что прятаться не станет, наоборот, всегда любит быть в центре внимания. И внешность у девочек такая разная… Яночка брюнетка, в маму, а Миечка рыженькая. Рыжие волосы, рыжие ресницы, все лицо обсыпано рыжими крапинками. Как объяснила Катя – в бабку пошла… Это мамина мать тоже была рыжей. Хотя сама Галина Никитична выразила неприкрытое удивление, потому как присутствовала при разговоре. Но тут же и подтвердила торопливо – да, да, мол, Катина бабка рыжей была…

– Миечка, здравствуй… – Он сел на корточки перед дочкой. – Чего ты вдруг застеснялась, а? Смотри что я тебе привез… Вон сколько подарков… Что тебе больше нравится? Велосипед или кукла? Смотри, тут имя ее написано – Варвара…

– Валвала… – послушно повторила Миечка, жадно разглядывая куклу. – Класивая… Мне можно с ней иглать, да?

– Ну конечно…

Мия схватила куклу, умчалась с ней в комнату, где слышны были детские голоса – судя по всему, день рождения праздновался на широкую ногу.

Он выпрямился, проводил дочку глазами.

– Плохо говорит… – вздохнула тихо Катя. – Надо к логопеду идти… Но это так нынче дорого, ты себе даже не представляешь!

Он торопливо сунул руку в карман, вытащил конверт, произнес виновато:

– Вот, это тебе, Кать… Возьми…

– Спасибо, Филипп. Очень даже вовремя. Столько нужно расходов на ребенка, с ума можно сойти. Я ведь ее в частный детский сад хочу перевести… Послушала тебя и так решила. Да, ты прав, ей в обычном детском саду трудно. А в частном и группы поменьше, и кормят лучше, и вообще… Ты ведь не против, правда?

– Нет, что ты. Поступай, как считаешь нужным.

– Ну, пойдем к гостям… Я тебя познакомлю…

Она подхватила его под руку и повела в комнату, где был накрыт стол. Лицо ее было слегка торжествующим, глаза горели синим огнем.

За столом сидели молодые женщины, ему незнакомые. Судя по всему, матери тех деток, что пришли на день рождения к Миечке. Разглядывали его с нескрываемым интересом.

– А вот и папа Миечки, познакомьтесь! Его Филиппом зовут! Вот он нам сейчас и откроет шампанское, девочки! А то никто так и не решился!

Катя усадила его рядом с собой в торце стола. Открыл шампанское, разлил по дружно придвинутым бокалам, и Катя произнесла радостно:

– За Миечку, нашу доченьку! Пусть растет красивой и счастливой на радость родителям!

Он отпил из своего бокала совсем чуть-чуть, улыбнулся всем сразу. Потому что все смотрели так, будто ожидали от него что-то. Но это его совсем не раздражало, наоборот… Любопытство было доброжелательным и даже где-то вполне одобрительным. Катя пустила его тарелку по кругу, скомандовала:

– Девочки, Филипп голодный, салатов ему положите! И колбаски, и рыбки… Да вон оливки еще… И помидорчики, мама моя сама солила! У нее помидорчики всегда отменные, между прочим!

Пока «девочки» старательно исполняли команду, она наклонилась к нему, проговорила с тревогой:

– Ты очень уставшим выглядишь… Тебе все это не нравится, да? Неловко себя чувствуешь? Хочешь, я быстренько это застолье сверну? Побудем только втроем – я, ты и Миечка…

– Нет, что ты. Все хорошо, Кать. Очень душевная обстановка. Все хорошо…

– А почему ты шампанского даже не выпил? Торопишься? Скоро обратно ехать надо, да?

– Нет. Я у вас целый день буду.

– То есть… До позднего вечера?

– Да.

– Ой, как хорошо… Я так соскучилась, Филипп… А девчонки быстро уйдут, они ж понимают… Тем более, детей пора на дневной сон скоро укладывать!

Этот день был таким длинным, таким насыщенным Катиной искренней радостью. И любовью ее насыщенным, по-прежнему ничего не требующей. И ему было так хорошо чувствовать ее тело, слегка располневшее, но не утратившее своей прелести. Жаль только, что Миечка рано проснулась после дневного сна, пришлепала босыми ножками в комнату. Пришлось Кате вставать, уводить ее, давая ему время одеться.

И вечер так быстро наступил – пришло время уезжать…

А уезжать не хотелось. Он это очень четко вдруг ощутил – не хотелось, не хотелось! Не хотелось покидать этот островок душевного тепла и спокойствия. И любви…

Пока ехал, всю дорогу думал об этом. Наверное, мама права – надо что-то решать… Надо шагнуть уже в какую-то сторону – туда, где тебя любят, или туда, где ты любишь, но надо терпеть нелюбовь к себе.

Да и вообще… Любит ли он Алису? Ведь заранее уже представляет, как она его встретит – насмешливо презрительным упреком! И опять всколыхнется в нем чувство вины и ощущение своего несовершенства, опять… Но разве чувство вины и есть любовь? Ведь нет… Тогда что же он испытывает к Алисе? Почему не может уйти? Вот если бы она сама его прогнала… Если бы сама…

Замкнутый круг получается. И не разорвать этот круг. Увяз коготок, всей птичке конец…

* * *

Когда на следующий день увидел в телефоне, что звонит Димка, – обрадовался страшно! Димка, школьный друг! Как хорошо, что он позвонил – вот что ему сейчас нужно! Со старым другом встретиться, выговориться! Душу излить! Посмотреть на свои жизненные обстоятельства другими глазами!

Димке нужна была его помощь. Покупал квартиру, просил бумаги посмотреть, которые составил риелтор. Боялся – вдруг подвох какой есть.

– Да не вопрос, Дим… Давай назначай встречу, я приеду! Посидим, поговорим, все посмотрим, обсудим! И мне есть что с тобой обсудить… Где и когда, Дим?

– А давай в баньку, а? Я такую баньку на даче соорудил – закачаешься! Я и Леху еще позову, и Костяна…

– О, ну это вообще здорово будет! Сто лет ребят не видел! Я сегодня как раз освобожусь рано, около пяти.

– Ну и все, договорились! Давай приезжай в Знаменку, у меня там дача. Знаешь, где это?

– Конечно, знаю. К шести точно буду.

– Отлично. Только приезжай на такси, понял? А то начнешь выпендриваться – мол, ничего не могу, за рулем я…

– Хорошо… – засмеялся он, соглашаясь. – На такси приеду…

– Тогда я сейчас ребятам позвоню, чтобы тоже подтягивались. Устроим мальчишник, вечер школьных друзей. До встречи, Фил!

– До встречи, Димон!

Настроение сразу поднялось, и подумалось удивленно – почему они так давно не встречались, ведь родные все пацаны! Ничего нет светлее и крепче, чем школьная дружба, когда никто еще не имеет ни к кому претензий, когда просто хорошо проводить время вместе, и все! Такие отличные ребята – Димон, Леха, Костян…

Правда, он их сразу даже узнать не мог – так заматерели с возрастом. Димон вообще стал похож на громилу из блокбастера – высокий, косая сажень в плечах, мощный торс, бритый затылок. И Леха с Костяном недалеко ушли, понесло их вширь, обросли жирком на животах.

На него глянули слегка удивленно, будто не узнавая. Неужели так изменился? Первым опомнился Димон, пошел к нему, раскинув руки:

– Ну, ты даешь, Фил… Какой ты стал, ё-мое… При костюмчике, при галстуке, худой, как стрекозел! Даже обнять тебя страшно, вдруг пополам разломишься! – И, оглянувшись на Леху с Костяном, проговорил с азартом: – А давайте-ка его немного помнем, пацаны! Пожамкаем вместе с костюмчиком, чтобы на человека похож стал! И в баньку его, в баньку… Но сначала стаканами ударимся, накатим по первой!

Помяли они его с удовольствием. Он и не сопротивлялся, только смеялся как идиот. Так хорошо было… И черт с ним, с костюмчиком! Зато можно правильное лицо не держать, а расслабиться, и даже матюкнуться к случаю, и поржать громко. Вот она, нормальная жизнь, свободная, без маеты и ненужных рефлексий! И вообще, как он мог про друзей забыть… А все потому, что Алисе они не понравились, не ко двору пришлись! Не для ее генеральского дома!

Долго парились в баньке, выпивали, вспоминали школьные годы. Потом он вдруг спохватился:

– Димон, ты же мне документы хотел показать! Давай тащи их сюда!

– Да ну… Что ты мне насоветуешь спьяну! Хрен с ними, с документами. Давай потом… Или у тебя потом для меня времени уже не найдется?

– Не говори ерунды! Конечно, найдется! Обращайся в любое время!

– Ну, не знаю… Раньше вроде как не находилось. Как женился, так будто отрезало. Жена не отпускала, что ль?

– Да почему… Просто я занят всегда, времени почти не бывает…

– Ну да, ну да. Я слышал, ты классным адвокатом заделался. Про тебя в народе легенды ходят, можно сказать. И клиентов, поди, хотя отбавляй?

– Ну, уж сразу и легенды… – отмахнулся он, хотя и было приятно это слышать, потешило самолюбие. И Леха с Костяном глядели на него хмельными глазами уважительно.

– Значит, все сложилось? Мы рады за тебя, Фил… – проговорил Леха, разливая по стаканам водку. – А в личной жизни тоже все хорошо? Дружба, любовь, жвачка?

– Хм… Вот это ты хорошо сейчас сказанул, Леха… Вот именно, не личная жизнь, а жвачка…

Видимо, очень уж тоскливо у него это прозвучало – ребята слегка напряглись, посерьезнели хмельными лицами. Так на него глядели, будто приглашали участливо – расскажи, исповедуйся… Все ведь свои, не стесняйся!

Он улыбнулся, махнул рукой, собираясь перевести разговор в другую сторону, да не смог почему-то. Не захотел себя контролировать. Тем более, он ведь и собирался с другом встретиться, душу излить! И ничего, что это не один друг, а целых три… Тоже все свои ребята, почти родные…

– Запутался я в личной жизни, пацаны. Совсем запутался, окончательно. Не знаю теперь, как распутываться буду, совсем не знаю.

– Да ты скажи прямо – что у тебя? С женой, что ль, не ладится? Разводиться собрался? – спросил Димон, глядя на него с сочувствием.

– Да, надо разводиться, только я не понимаю, с кем… У меня ведь две жены, пацаны.

– Это как? Шведская семья, что ли? – засмеялся Костян, и Димка с Лехой глянули на него с укоризной.

– Да нет, все проще… Одна жена законная, Алиса. Ну, вы ее знаете, на свадьбе знакомились… А другая жена… Ну, в общем… Давно мы уже с ней…

– Понятно. Любовница, значит, – констатировал Леха, кивнув головой. – Ну и в чем проблема, братан? Если твоя Алиса про нее не знает, то и пусть… А надоест любовница – бросишь ее, и все дела. Чего тут переживать-то? Можно подумать, ты один в подобном замесе живешь! У меня вот тоже, между прочим, на стороне есть…

– Да тихо ты, Леха! Не о тебе речь! – махнул рукой Димка, поморщившись. И, обращаясь к нему, спросил тихо: – А ты что, не можешь меж ними выбрать, да, Фил? Хочется к любовнице убежать, да жена не отпускает?

– Не в этом дело, Димка… У меня дети и там, и там… Девочки, Миечка да Яночка. Обеим по три года. Не могу я бросить ни Яночку, ни Миечку. Так и живу меж двумя женщинами, мотаюсь от одной к другой. Как дерьмо в проруби. Надо бы как-то из этой проруби вылезать, а я ни на что не могу решиться. Вот, как-то так…

– А сам-то с которой хочешь остаться? Сам реши сначала. Выбери одну и живи себе дальше. А дети – что… Они ж все равно твоими детьми будут! – Костян рубанул ладонью воздух. – На всех баб все равно не угодишь, какая-то в стороне останется! И ребенок привыкнет, что папка редко появляется, а то и вовсе с горизонта исчезнет!

– Я не могу так, Костян. Не могу. Понимаешь? Не мо-гу…

– Не, я не понимаю… – замотал головой Костян. – Ты ж мужик, чего ты…

– А я понимаю… – тихо вздохнул Леха, опуская глаза. – Я очень даже тебя понимаю, Фил… Знаешь, у меня ведь в детстве тоже был приходящий отец. Появлялся раз в месяц, а то и реже. Я вам тогда не рассказывал, стеснялся… Потому что у всех отцы как отцы, а у меня изредка приходящий! Чувствовал себя из-за этого вторым сортом… У него в другой семье законные дети были, а я – так, сбоку припека. Они первого сорта были, а мне – что досталось. Я переживал – просто страсть как! Для пацана тот еще клин, честно скажу… Да и какая разница – пацан или девчонка? Может, для девчонки еще хуже… Так что я тебя понимаю, Фил, очень даже хорошо понимаю. Получается, ты не между бабами выбираешь, с которой жить, а между детьми.

– Ну, разнылся… – Костян насмешливо глянул на Леху. – Я даже не знал, что ты у нас такой нежный, смотри-ка! Так глубоко копнул!

– Чужая душа – потемки, Кость… Никогда не знаешь, какие там черти пляшут. Никогда не знаешь…

– Ну и чем ты тогда Филу помог, такое о себе рассказавши? Только еще хуже сделал! Тут ведь, как ни крути, а все равно кому-то из детей приходящий отец достанется. Если даже Фил от жены к другой бабе уйдет. Да это еще хуже будет, если уйдет!

– Почему хуже-то?

– А потому… Не помнишь, как у меня все было? Когда я свою Ленку оставил да к Соньке ушел? Ленка же такая, зараза… Она ж мне с сыном видеться не разрешала, помнишь? Настраивала его против меня! Самой обидно было, что я ее бросил, а на сыне обиду свою отыгрывала! Так мы с ним и разбежались, с сыном-то… Он мать, стало быть, поддержал… То бишь она его заставила себя поддержать, зараза. А мне что осталось – только ждать…

– Чего ждать-то, Костян? – грустно спросил Леха.

– Ждать, когда сын вырастет, вот чего! Когда поумнеет и сам все поймет!

– А если не поумнеет и не поймет, тогда что?

– Тогда и сам не знаю… Ей-богу, не знаю…

– Жалеешь, что ушел от Ленки, да?

– Жалею, Леха. Сына мне жалко. Боюсь, не простит…

Костян повернулся к Филу, заговорил горячо и быстро:

– Поэтому и тебе советую, Фил, – не дергайся! Оставляй все как есть, понял? Живешь с двумя бабами, и живи, пока терпения да силы мужицкой хватит! Как говорится – и вашим и нашим за копеечку спляшем! Тем более, у обеих баб от тебя дети… Или тогда не надо было любовнице позволять рожать от тебя. Не надо, и все!

– Да о чем ты, Кость… Зачем говоришь такое! Ведь ребенок уже есть, он родился, он человек! – возмутился громко Леха. – Ну, ты даешь вообще… Тоже мне, советчик! Если бы да кабы, да во рту росли грибы!

– Да я ж просто так сказал… Не подумавши… – виновато протянул Костян, разведя по сторонам большие руки.

– Дурак, вот и сказал! В другой раз думай, понял?

– Тихо, пацаны, тихо… – примирительно проговорил Димон, разливая по стаканам водку. – Не хватало нам еще разругаться! Давайте-ка лучше еще накатим, пацаны… И в баньку… Если не можем Филу советом помочь, так хоть напарим его как следует! Вениками всю тоску из него выбьем!

Они выпили, пошли в баню. Потом еще выпили, еще… В какой-то момент он почувствовал, что уже не отражает действительность. Хмельные лица ребят видит, а голосов их не слышит. Звон стоит в голове, будто там колокола бьют. Потом звон перешел в сердце, и оно набухло болью, заклокотало испуганно. И закружилось все перед глазами – застолье, лица ребят, дымок из баньки, газон стриженый… Последнее, что он увидел – испуганное лицо Димона, склонившееся над ним. Говорит что-то – не разобрать… Или кричит… «Скорую» вызывайте, «Скорую», быстрее»!

Когда очнулся, по белому потолку сразу понял, что в больнице находится. Повернул голову, увидел темное окно. Ночь уже, что ли? Хотел встать, но что-то мешало… Ага, капельница с иголкой.

Дрожащей рукой вытащил иглу, сел на постели, потряс головой. Ничего вроде. Живой…

Вышел в коридор, увидел медсестричку, сидящую за столом. Она глянула на него, застрекотала испуганно:

– Ой, зачем вы встали? Вам же лежать надо! У вас был сердечный приступ, на «Скорой» вас привезли!

– Да, я понял… Но мне домой надо…

– Что значит – домой? Я ж вам объясняю – сердечный приступ у вас! Лежать надо! А вы встали зачем-то! Идите в палату, ложитесь! Утром врач придет, тогда и решит, что с вами делать… Потерпите, до утра немного осталось. Немедленно вернитесь в палату, больной! И вообще, у вас же капельница!

– Да я иголку сам вытащил… Мне уже лучше.

– Вернитесь в палату, больной!

– Хорошо, хорошо… Только скажите – где мои вещи? Телефон мой где? Мне срочно позвонить надо…

– Куда звонить? Ваш друг наверняка уже позвонил вашим родственникам, не волнуйтесь.

– Какой друг?

– Там, внизу, товарищ ваш сидит… Он вместе с вами на «Скорой» приехал. Может, у него ваш телефон? Сейчас я его позову… А вы ложитесь, ложитесь! Я сейчас…

– Не надо, я сам к нему спущусь. Спасибо, не надо…

Димон сидел в приемном покое на узкой больничной кушетке, дремал. Увидел его, вскочил, произнес хрипло:

– Ну, слава богу… Живой…

– Телефон мой у тебя? Алиса меня наверняка потеряла… Волнуется…

– Да я ей позвонил, не беспокойся. Правда, она долго не могла понять, кто я такой. Но потом вспомнила все же.

– А что ты ей сказал?

– Да все как есть… Мол, выпили маленько, в баньку сходили, то да се…

– А она что?

– Да ничего. Фыркнула недовольно да отключилась. Строгая она у тебя! Хоть бы спасибо сказала… Но я не стал говорить, что ты в больнице. Подумал – надо, не надо…

– Правильно, что не стал говорить. Не знаешь, где моя одежда, Димон?

– Так вот же она, в пакете!

– Давай я оденусь. Домой поеду. Спасибо, Димон…

– А можно тебе домой-то? Ты как вообще? Оклемался?

– Все в порядке. Сейчас такси вызову.

– Хочешь из больницы сбежать, что ли?

– Ага. Хочу.

– Ну, ты, это… Глупостей-то не делай… Знаешь, как мы с пацанами перепугались, когда тебе поплохело? Хорошо, хоть «Скорая» быстро приехала!

– Со мной уже все в порядке, Димон. Честное слово. Домой я поеду. И ты тоже поезжай домой… Тоже себе такси вызови.

– Нет уж, я вместе с тобой поеду. Потом на этом же такси уж домой вернусь. Вдруг тебе опять плохо станет?

– Да перестань! Все со мной нормально, я же сказал! Давай быстрей, валим отсюда… Сейчас, я только оденусь…

– Ну и напугал ты нас, Фил… Дома хоть полежи, окончательно оклемайся!

– Не могу. Мне в заседание с утра надо. Что работа не волк да в лес не убежит – это не про мою работу. Моя как раз убежать может. Не волнуйся за меня, Димон.

– Да как не волноваться-то? Все же сердечный приступ… Серьезное дело… И еще хочу тебе сказать – ты уж как-нибудь это… И впрямь с бабами своими разберись, ладно? Баб много, а сердце у тебя одно. Если помрешь не дай бог, всех баб обездолишь, дети сиротами расти будут. Уж разберись как-то…

– Ладно, хватит причитать, пошли! Скоро такси придет…

Алиса вышла к нему в прихожую – все-таки разбудил, хоть и старался изо всех сил не шуметь. Лицо у нее было сонное и злое.

– Что все это значит, Фил, объясни? Какие еще посиделки с друзьями? До такой степени посидел, что про все забыл, да? И заявился уже под утро?

– Извини, так получилось…

– Да что мне твое извини! Яночка никак уснуть не могла, все спрашивала, где папа! Что я должна была ей ответить? Что папа с друзьями пьянствует, ему до любимой доченьки дела нет?

– Давай потом поговорим, Алис… Мне лечь надо… Голова кружится.

– Понятно, что кружится! Ты же совсем не умеешь пить, а туда же, устроил себе встречу с друзьями! Ладно бы друзья были, а то непонятно кто!

– Ну почему же непонятно? Это мои школьные друзья. Отличные ребята, между прочим. Можно, я лягу, а?

– Иди ложись! Что я тебя, держу? Полночи не спала из-за тебя… Что еще за выходки, не пойму? Не ожидала от тебя такого…

– Я и сам от себя не ожидал. Но как получилось, так получилось.

Алиса фыркнула, ушла в спальню. Он постелил себе на диване в гостиной, лег, осторожно прислушался к себе. Вроде не помирает, слава богу. Хотя, кто его знает… Вдруг во сне умрет? Может, и впрямь не надо было из больницы сбегать?

И вдруг так сильно жалко себя стало – хоть плачь… Никому он не нужен, никому. Все только требуют от него что-то, ждут, надеются на него… И для всех надо быть хорошим, всех ублажить… И вставать надо рано утром, в судебное заседание тащиться, потому как он человек обязательный, не может клиента подвести, который ему доверился. Всем, всем он должен, кругом обязан и кругом виноват, а его самого не любит никто! И даже Катя не любит! Ей просто ребенка хотелось для себя, вот и выбрала его как подходящий генетический материал! Никто его не любит, никто…

На этом и заснул, и сон видел тоже плохой, маетный. Будто он маленький мальчик и заблудился где-то, и никак не может к своему дому выйти. Долго плутал, плакал, боялся. А потом вдруг полетел каким-то чудом вверх и увидел вдруг всех! И отца увидел, и деда, и бабушку. И даже обрадовался, что они живые. Руки к ним протянул. А они машут ему сердито – вернись обратно, не смей! Вернись и оглядись хорошенько, и все найдешь! И дом свой найдешь, и себя найдешь…

Проснулся, когда запел будильник в телефоне. Подскочил, собрался быстро, как мог, – в судебное заседание нельзя опаздывать! Еще и за документами в офис надо успеть заехать…

Катин звонок застал его в офисе, когда бегло просматривал материалы дела. Голос у Кати был тревожный, испуганный:

– Филипп, Миечка заболела! Я так боюсь за нее, Филипп!

– А что с ней, Кать?

– Да не знаю еще! Всю ночь температура высокая была, спала беспокойно, плакала. Я врача вызвала, но он только после обеда придет… Ты бы приехал, Филипп, а? Я так боюсь за Миечку…

– Я сегодня никак не смогу, Кать. Я завтра приеду, ладно?

По Катиному молчанию он понял – обиделась. И заговорил быстро и виновато:

– Я правда не могу, Кать… Ну никак… Конечно, если бы я мог, я бы приехал. Но не могу, прости. Ну что ты молчишь, Кать?

– А что я должна тебе сказать? Что мой ребенок – это только мой ребенок, да? Конечно, я все понимаю, ты не можешь… Я ведь все и всегда понимаю, я никогда не обижаюсь. Я самая понимающая женщина на свете, тебе со мной просто ужасно повезло! И в самом деле, кто я такая, чтобы на тебя обижаться? Да никто!

– Ну зачем ты так… Не надо, Кать…

– А как надо, Филипп? Как? Научи! Ты же умный, научи меня, как надо!

– Кать… Давай завтра поговорим, ладно? У меня времени совсем нет.

Катя выдержала короткую, но полную упрека паузу, отключилась. Он вздохнул, и вместе со вздохом что-то зазвенело в сердце – все больше, больше… Потом звон оформился в боль – неприятную, резкую. Выдохнул, а вдохнуть уже страшно было. Вдруг эта боль совсем разорвет сердце?

Хорошо, что заботливая Аглая всегда ставила на его стол бутылку с минеральной водой и пару стаканов. Наверное, она имела в виду, что вода полагается для нервных клиентов, а вовсе не о нем заботилась. Но сейчас получилось, что именно о нем… Протянул руку, дрожащими пальцами свинтил с бутылки крышку, сделал несколько глотков прямо из горлышка. И вдохнул в себя воздух осторожно. Ура, получилось. Боль ушла. Еще выдохнул, еще вдохнул… И похвалил сам себя – молодец, хорошо держишься, продолжай в том же духе. Работаем, адвокат Романовский, работаем!

Когда вышел из кабинета, увидел Аглаю. Сидела за своим столом, причесывала длинные волосы. Видно было, что делает она это с большим удовольствием, даже с нежностью. А что, волосы действительно были хороши! Гладкие, блестящие, как шелк. Увидела его и тут же изобразила на лице неприступную деловитость, бросила расческу в ящик стола. Поздоровалась, глянула исподлобья, проговорила своим низким с хрипотцой голосом:

– Плохо выглядите, Филипп Аркадьевич… Может, вам аспирин дать? У меня хороший, американский.

– Нет, Аглая, не надо, спасибо. Я в суд поехал, не теряй меня. К обеду, надеюсь, буду.

– Да… К вам клиентка на три часа записана. Хотела только к вам, ни к кому больше. Вы же у нас такой популярный – страсть.

– Да. Страна гордится своими героями. И ты тоже гордись, Аглая, и поменьше ехидничай.

– Так я не ехидничаю, я горжусь…

– Вот и гордись. Ну все, я уехал…

– Ни пуха ни пера, Филипп Аркадьевич!

– К черту…

Заседание в суде получилось долгим, зато решение было вынесено в пользу его клиента, в чем он и сразу не сомневался. Пообедать уже не успевал – надо было торопиться в офис к трем часам.

Очередной клиенткой оказалась молодая красивая женщина, но вся она была в ужасном раздрае, со слезами в прекрасных глазах. Говорила быстро, голос дрожал нервно:

– Понимаете, он очень любил меня… Жениться не мог, у него двое детей, бизнес, общее с законной женой имущество… Я все понимала, ничего от него не требовала. Я тоже очень любила его… А потом он умер так неожиданно… И вот теперь его жена не хочет включать моего ребенка в число наследников… Я пыталась с ней поговорить, а она даже слышать меня не хочет! Говорит, что я авантюристка! Хотя прекрасно знала, что я присутствовала в жизни ее мужа. Очень даже присутствовала. Да она даже мирилась с этим, потому что боялась, что он с ней разведется и ко мне уйдет! А теперь что, теперь, конечно… Она уважаемая вдова, а я никто. И ребенка моего для нее просто не существует, она и знать о нем не хочет. Согласитесь, это ведь несправедливо, да?

– Может, и несправедливо, но ее тоже можно понять…

– Да я все понимаю, что вы! Но и вы меня тоже поймите, я ведь не для себя что-то хочу, я для сына стараюсь! Мне же надо его в люди вывести, понимаете? А его жена даже слышать меня не хочет, на порог не пускает… Вот что мне теперь делать, что?

– Для начала успокойтесь, пожалуйста. Вот, я вам воды налью, возьмите… А может, кофе? Или чаю?

– Да, хорошо бы чаю… Зеленого…

Он встал, вышел в приемную, попросил тихо Аглаю:

– Сделай клиентке зеленого чаю…

– Что, очень нервная, да?

– Не то слово. Пусть она посидит, чаю попьет, успокоится. А я пока пойду пока воздухом подышу, что-то мне хреново как-то.

– Может, и вам зеленого чаю сделать?

– Нет, не надо. Подышу, и легче станет.

Вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью. Хотя чем там было дышать, господи… Выхлопными газами с проезжей части? Все-таки надо было офис не в центре брать, а на тихой улочке или в парковой зоне. Да, надо было…

Мысли его тут же перетекли к проблеме ожидающей его клиентки. Случай был, в общем-то, рядовой, и он знал, какими тут путями можно идти. Но сейчас дело было не в этом… Он вдруг примерил проблему клиентки на себя – а вдруг он тоже помрет в одночасье, и что тогда? Конечно, Катя не станет претендовать ни на что, и шагу не сделает, наверное. Но Миечка… Как же ей трудно будет растить Миечку без его помощи… Почему он раньше не задавался этим вопросом, почему? Надо будет подумать об этом, обязательно подумать… И с мамой надо Катю познакомить, она же просила. Организовать им встречу. Пусть они узнают друг друга. По крайней мере, хоть мама Миечку потом не оставит. Она ж ей родная внучка…

Тряхнул головой, подумал испуганно – что за мысли дурацкие лезут в голову! Ничего с ним не случится, не надо себя заранее хоронить. Все будет в порядке! Вперед, адвокат Романский, тебя клиентка ждет! Надо работать, адвокат Романовский, надо работать!

Ближе к вечеру позвонил Димон, спросил осторожно:

– Ты как, Фил? Живой?

– Да не дождешься… – хмыкнул он весело, хотя это веселье далось ему с трудом. Но не жаловаться же Димону на свое самочувствие, правда?

– Хорошо… Тогда можно к тебе заехать, Фил? Помнишь, ты обещал документы мои посмотреть?

– Конечно, помню. Давай приезжай ко мне в офис. Я к шести должен освободиться.

– А где твой офис?

– В центре, у «Черного тюльпана», на углу… Напротив кафе «Тбилиси». Знаешь?

– Да, найду… К шести буду. Спасибо, Фил.

Ровно в шесть Димка зашел в его кабинет, улыбнулся приветливо. Кивнув головой в сторону двери, проговорил тихо:

– Ишь, какая у тебя стерлядка в секретарях-то сидит… Не подступишься! Целый допрос мне устроила, кто я да что, да зачем!

– В смысле – стерлядка? Ты мою Аглаю не обижай…

– Так я разве обижаю? Наоборот, можно сказать, восхищаюсь! А стерлядка – это ж уменьшительно-ласкательное от слова «стерва», если ты не знаешь. Хорошая баба, значит. Смелая и красивая.

– Ладно, буду знать… Садись! Кофе будешь?

– А у тебя и кофеем угощают, да?

– Обижаешь, Димон. И кофе дают, и какао с чаем. И даже чего покрепче могу предложить, если захочешь.

– Не, я за рулем… Да мне и вчерашнего хватило, в общем… Здорово мы вчера набрались, идиоты! Вон ты чуть копыта не откинул…

– Да это я с непривычки, Димон. Я ж не пью вообще-то. А тут сразу столько на грудь принял… Вот организм и возмутился немного.

– Ничего себе – немного… Ты бы себя видел в тот момент, когда завалился! Рожа – как у мертвяка, бледно-синяя. Поди, зря из больницы-то сбежал… Надо было полежать, подлечиться.

– Да времени нет, Димон… Работы много.

– Ну да, понимаю… Еще и две семьи содержать приходится…

– А я что, вчера и об этом говорил?! – спросил он тихо, с ужасом глядя на Димку.

– Ну да… Ничего не помнишь, что ли?

– Почему, я помню… Но как-то смутно все…

– А зря! Хороший у нас разговор получился, я тебе скажу! Костян совсем после него расчувствовался. Недавно звонил мне… Говорит, всю ночь не спал, только под утро заснул. А когда проснулся, встал и пошел к школе, где сын его учится. Укараулил там его… Говорит, нормально с сыном поговорили. Да я ему и раньше предлагал – иди сам к сыну, а он боялся! Чего бояться-то, правда? Под лежачий камень вода не течет. Один раз не захочет с отцом разговаривать, второй раз не захочет, а на третий раз все получится. Поймет, что отец его любит, раз такой настырный. И мать не послушает. Что – мать? Обиженная женщина ребенку что угодно может внушить… Ой, да что я болтаю, дурак! Тебе, поди, неинтересны наши дела… Ты ж у нас теперь другого полета птица!

– Да какая я птица, Димон… Такое чувство, что у меня давно крылья сломаны… – произнес он тихо, вздохнув. – Вот знаю заранее, что приеду домой, а мне там не рады… Какой такой к чертовой матери полет может быть?

– Так не езди домой. Туда поезжай, где тебе рады.

– Ну, если бы все было так просто… Не могу я так, Димон. И сам не понимаю почему. Хотя… Со стороны все действительно просто. Но я не могу, не могу… Ну, вот объясни мне, почему так получается? Почему мы любим тех, кто нас не любит? Почему так усиленно любовь к себе выслуживаем, зачем? А может, и не любим вовсе, а сами себя убеждаем в том, что любим? Ведь так все просто, казалось бы, – нужно повернуть свою жизнь в другую сторону и жить дальше, а я не могу… Почему, Димон?

– Да все просто, Фил. Это привычка. Мы все живем по привычке, понимаешь? Потому что уйти из семьи – это ж как в пропасть нырнуть. В неизвестность. Это страшно, понимаешь? На это силы нужны, кураж, душевный подъем… Крылья на спине должны вырасти! Взлететь надо! А мы боимся взлететь, потому что потом упасть боимся, понимаешь?

Он с удивлением глянул на Димона – надо же, как он говорить умеет… Прям как философ какой! Не ожидал от него. А Димон тем временем продолжил:

– Да, не все могут взять и уйти… И терпят, и маются, и живут так до старости. С годами уже взаимная ненависть к супругам приходит, а все равно живут. И уничтожают друг друга потихоньку. Привычка и страх – вот две вожжи, которые семью держат, брат… Хотя от семьи там уже ничего и не осталось по сути. Одна карикатура на семью. Вот как-то так… Я вообще считаю, что на мужике вся ответственность за семью лежит. Потому что женщине еще страшнее уйти. А мужик все-таки должен принять решение, на то он и мужик!

Димка улыбнулся неловко, будто и сам застеснялся своих философских высказываний, и проговорил быстро:

– Наверное, я время у тебя отнимаю, да? Приехал, расселся, как у себя дома…

– Все нормально, Димон, продолжай в том же духе. Очень интересный разговор у нас с тобой получается.

– Да? Ну тогда я спрошу… Дело в том, что я тебя понять никак не могу… Все время тебе это сказать хочу, да боюсь, ты на меня обидишься.

– Да говори, чего уж… Режь правду-матку, я стерплю. А чего, наверняка заслужил.

– Ну, если так… В общем, нельзя быть таким бесхребетным, Фил. В этом твоя проблема. Как и всех интеллигентов, кстати. Ты родителями так воспитан был – чтобы никого не обидеть, не дай бог. Вежливый такой для всех, мать твою. А иногда нельзя быть со всеми вежливым да правильным, потому что для кого-то все равно будешь неправильным! Нельзя все время перед всеми чувствовать себя виноватым! И ты попал в эту ловушку интеллигентности, вот что я тебе скажу! Круто попал! Обе твои бабы подсадили тебя на чувство вины, как на иглу, вот и маешься теперь, как наркоман. Да что я тебе все это говорю, ты и сам все про себя понимаешь, не дурак…

– Да. Понимаю, Дим. И что ты предлагаешь? Заново родиться, у других родителей? Неинтеллигентных и хамоватых? Что мне теперь делать, если я такой, что?

– Ладно, чего завелся-то… Я ж говорил – обидишься.

– Да не обижаюсь я, Димка! Все ты верно сказал. Только, знаешь, всегда легко давать такие советы… Мол, поди да другим стань. Дело в том, что против природы уже не попрешь, Димка. Какая она в тебе есть, такая твоей жизнью и рулит.

Он вздохнул, глянул с тоской в окно. Потом автоматически перевел взгляд на часы на стене, даже не осознав, что они показывают. Но и Димка тоже заметил его взгляд, спросил быстро:

– Ты скажи, если куда торопишься! А то я болтаю тут, жизни тебя учу, как дурак…

– Да не тороплюсь я, Димка. Говорю же, домой надо ехать, а не хочется. Ладно, давай документы! Посмотрим, что там у тебя…

Они еще посидели, поговорили. Димка с благодарностью выслушал его советы, на что нужно обратить особое внимание в договоре. Казалось бы, немного прошло времени, а снова глянул на часы и удивился – половина восьмого уже!

Видимо, и Димка по его озабоченному лицу понял – пора закругляться. Попрощался быстро, ушел. Надо было ехать домой…

Дверь открыл сам, не стал нажимать на кнопку звонка. Вошел в прихожую, увидел, как Клара Георгиевна выглянула из кухни, прижав палец к губам, услышал, как она проговорила сердито:

– Тихо, не шуми… Алиса Яночку решила сегодня пораньше спать уложить. Днем-то не спала… А ты проходи на кухню, мне как раз поговорить с тобой надо.

Он кивнул обреченно, уже предчувствуя по тональности голоса тещи, о чем будет разговор. Видать, опять в ней возмущение накопилось, или Роза Георгиевна, дорогая сестрица, новые сплетни принесла. Да, скорее всего последнее обстоятельство имеет место.

Сел на кухонный диванчик, сцепил пальцы покрепче, положил ногу на ногу. Будто защитную позу принял – поневоле. И проговорил обреченно:

– Слушаю вас, Клара Георгиевна.

Прозвучало так, будто он предложил палачу быстрее размахиваться топором да рубить повинную голову. Но это звучание, наоборот, подбодрило Клару Георгиевну:

– Скажи мне, Филипп… Скажи только одно – когда ты все это прекратишь, а? Ну сколько можно, скажи? Как ты не понимаешь, что это бессовестно с твоей стороны? Унизительно для Алисы. Мне же обидно за свою дочь, как ты этого не понимаешь! Так больше нельзя, нельзя! Всему есть пределы, Филипп!

– Мы сами разберемся, Клара Георгиевна. И Алиса вас тоже просила – не вмешивайтесь в нашу жизнь. Мы сами…

– Жизнь, говоришь? А что ты называешь жизнью, скажи? Ты думаешь, что если Алиса идет на такой вот компромисс, то для нее это жизнь? Ты думаешь, она не мучается, не переживает? Ну в чем я не права, скажи? В том, что правду тебе говорю? То есть в том, что смею говорить правду! Да как ты можешь, Филипп, как ты можешь… Я и предположить не могла раньше, и думать не могла, что ты на такое способен! Я думала, что ты Алису любишь больше жизни! Я тебе верила, а ты…

– Я люблю Алису, Клара Георгиевна. В том-то и дело, что люблю…

– А ту? Свою любовницу? Тоже любишь? Но ведь так не бывает, Филипп! Нельзя любить двух женщин сразу! Можно какие-то другие чувства испытывать, но любить можно только одну! Что, разве я не права?

– Я не хочу это с вами обсуждать, Клара Георгиевна. Не хочу, простите.

– Ах, даже так! Даже обсуждать не хочешь! – вскипела Клара Георгиевна, переходя на свистящий шепот. – Ишь ты, как заговорил, надо же! А это ничего, что ты в моем доме находишься, дорогой? Вот я возьму сейчас и вышвырну тебя отсюда к чертовой матери! Не буду все это терпеть, сил моих больше нет! Если Алиске все равно, что ты на стороне творишь, то мне не все равно! Я мать, я должна заступиться за своего ребенка, в конце концов! И Яночку ты больше никогда не увидишь, понял? Ни-ког-да! Давай-ка проваливай к этой своей…

Клара Георгиевна задохнулась слегка, хотела продолжить фразу, но не успела. В дверях кухни появилась Алиса, проговорила ровным голосом:

– Мам, ты чего тут шумишь? Говори тише, пожалуйста.

Голос дочери подействовал на тещу отрезвляюще, и ему показалось, что она даже сдулась немного, как уставший воздушный шар. Тем более, и заговорила уже совсем в другой тональности:

– А разве я шумлю, Алисочка? Вовсе нет… Тебе показалось, что ты…

Алиса усмехнулась едва заметно, глянула на него, проговорила быстро:

– Пойдем, Фил… Там Яночка без тебя никак не заснет. Все время капризничает и спрашивает, когда папа придет. Пойдем…

Он послушно встал с диванчика и застыл – сердце снова дернулось болью. Поморщился невольно, глядя на Алису виновато. Она спросила удивленно:

– Чего ты? Идем…

– Да, идем… Сейчас… Идем, конечно…

Некстати мелькнула досадливая мысль: он даже пожаловаться не может – сердце болит, мол… Не имеет права пожаловаться. Потому что кругом виноват. И перед Алисой виноват, и перед Яночкой, и перед Кларой Георгиевной. Но ведь и в самом деле получается, что виноват! Сам себе такую жизнь создал! Как давеча Леха сказал интересно? И вашим и нашим за копеечку спляшем? Вот и доплясался, стало быть…

Яночка лежала в кроватке с капризным лицом, ждала его. Сел рядом, погладил ее по голове ласково, спросил тихо:

– Чего не спишь, котенок? Надо спать… Хочешь, я тебе книжку почитаю?

– Нет… Мне мама уже читала. Просто посиди рядом, папочка… И руку мне дай, ладно? Пусть она в моей руке будет…

– Хорошо, котенок. Я посижу.

– Ты ведь никуда не уйдешь?

– Нет, что ты.

– А почему ты долго не приходил?

– У меня дела были, доченька.

– Ну почему у тебя всегда дела да дела… Почему у мамы никаких дел нет? И у бабушки?

– У них тоже дела есть, котенок. Только они могут ими дома заниматься, а я дома не могу, понимаешь?

– Да… А если наоборот сделать, пап? Если тебе с ними поменяться? Пусть бы у тебя дела только дома были, а у них нет?

– Так нельзя, Яночка.

– Ну почему?

– Потому что нельзя, и все. И давай потом с тобой еще поговорим, ладно? А сейчас надо спать. Давай закрывай глазки. Я здесь, рядом с тобой. Спи, доченька, спи…

Яночка тут же и уснула, засопела носиком. А он все сидел, не смея выпустить из руки ее теплой вялой ладошки. Алиса за его спиной проговорила шепотом:

– Вот видишь… Не может без тебя уснуть… Привязка у нее к тебе сильная такая. Согласна даже, чтобы мы ролями с тобой поменялись. Чтобы ты всегда при ней был, как я. Мне даже обидно немного стало… Будто я дочь к тебе ревную. Хотя наоборот, я радоваться должна, что она так отца любит.

Он хмыкнул, глянул на Алису с острожной улыбкой. Ничего не ответил. Потом высвободил ладонь из пальчиков Яночки, вздохнул тихо.

– Чего вздыхаешь-то? Устал?

– Да, устал. День был тяжелый.

– Но поговорить-то со мной можешь, надеюсь? Пойдем на кухню, мама к себе в комнату ушла. Заодно и поужинаешь. Мама тебя не кормила, насколько я поняла. И скажи спасибо, что я тебя из ее когтей вытащила, а то бы тебе еще и не так досталось.

На кухне она поставила перед ним тарелку с ужином, села напротив, приказала коротко:

– Ешь! Чего испугался-то? Предстоящего разговора? Не бойся, ничего страшного я тебе не скажу. Я ж не мама… – Она подперла щеку рукой, улыбнулась чуть-чуть. И продолжила почти весело: – Завтра у Аськи день рождения, она собирается его шикарно отметить! Ты можешь завтра часа в четыре освободиться? Аська хочет пораньше всех собрать… Уже кафе заказала, музыка будет живая… Ой, я так давно никуда в люди не выходила, Фил! Тем более вместе с мужем! Я уже сказала, что мы вместе придем! А то, знаешь… Разговоры уже всякие ходят… Нам обязательно надо вместе прийти, понимаешь? Ну что ты молчишь, Фил? Сможешь или нет завтра пораньше освободиться?

– К четырем часам вряд ли, Алис… – виновато проговорил он. И замолчал, ничего не поясняя. Не мог же он сказать, что должен завтра поехать в Синегорск, что Миечка там болеет…

Веселость сошла с Алисиного лица, глаза стали холодными и чужими. И спросила так же холодно:

– Но почему, Фил? Почему? Ведь я же прошу!

– Я не могу, Алиса. У меня дела.

– Ну какие дела, какие? Ты что, не можешь никого отправить в судебное заседание вместо себя? Ты ж не один в своей конторе, правда? Пусть другие тоже работают! Я же прекрасно знаю, что у вас в конторе такая взаимозаменяемость практикуется!

– Нет, я никак не могу… Извини…

– Да что мне с твоего «извини»! Понятно мне все, Фил! Понятно, какие у тебя дела… Вот скажи мне честно – тебе самому не надело так жить, а? В этой грязи, в этом вечном вранье? Не надоело?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Алис.

– Да ладно, не понимаешь! Все ты прекрасно понимаешь, Фил! Я имею в виду то же самое, о чем тебе говорила моя мама! Вы же только что обо всем этом так мило беседовали! Я все слышала, под дверью стояла. И вот что я хочу тебе сказать, Фил… Если я все это терплю, если иду на компромисс, то это вовсе не значит, что меня можно полностью игнорировать. Я твоя жена! Я! И я хочу от тебя всего-то малую малость – чтобы ты пошел со мной на это проклятый день рождения! Потому что я не могу появиться там одна, черт побери! Потому что ко мне будут вопросы! Потому что мне надоели эти унизительные сплетни вокруг моего имени! Ты мой муж, и ты должен быть рядом, понятно тебе это или нет? Должен обнимать меня, смотреть на меня влюбленными глазами! Хотя бы видимость счастливого брака должна присутствовать! Хотя бы видимость!

– Неужели тебе это так важно, Алис?

– Что важно?

– Чтобы видимость была?

– Да. Да! Мне важно! Не хочу быть потенциальной разведенкой, не хочу! Мои подруги ведь только этого и ждут… Они всегда мне завидовали… Хоть и твердят о своей свободе, а на самом деле тоже хотят семью, детей хотят! А еще очень хотят, чтобы я жила, как они… В этой злосчастной пресловутой свободе! Да только не дождутся, я не позволю!

– Да при чем здесь подруги, Алис… О чем ты? Не понимаю…

– Не прикидывайся дурачком, Фил, все ты прекрасно понимаешь. И уж будь добр, сделай так, как я тебя прошу. Ведь я проявляю к твоим поступкам лояльность, правда? Порой немыслимую лояльность. Согласись? Я закрываю глаза на многие вещи, на ту правду, которую мы оба про себя знаем… И я немного прошу, Фил. Завтра мы идем на день рождения моей подруги, вместе идем. И все, и слышать больше ничего не хочу! Все, Филипп, все…

Алиса подняла руки, тряхнула кистями в воздухе, потом быстро поднялась, вышла из кухни.

Он отодвинул тарелку с нетронутым остывшим ужином, посидел немного в одиночестве. Думать ни о чем не хотелось, голова уже ничего не соображала. Устал… Боже, как он от всего устал…

Потом поднялся, ушел в гостиную, постелил себе на диване. Лег и сразу уснул, как провалился в черную пропасть. Но вскоре проснулся, услышав, как настойчиво звонит телефон.

Катин голос звучал жалобно, в прононс, будто она только что плакала:

– Филипп, скажи… Ты завтра приедешь? Миечка так тебя ждет… Температура сегодня весь день держалась… Она все время спрашивает – где папа, когда он приедет… Мне так жалко ее, Филипп! Приезжай… Это же твоя дочь, Филипп… Прости меня, что так поздно звоню, но я не могу, не могу… Это ведь и твоя дочь тоже…

– Я приеду, Кать. Завтра утром приеду.

– Да? Ты обещаешь?

– Я приеду, Кать. Не плачь. Все будет хорошо…

Поговорил еще, Катя успокоилась немного. Потом долго лежал с открытыми глазами – сна уже не было. Думал, как завтра все успеть… И можно ли это – все успеть? И с Миечкой побыть, и на день рождения в кафе к четырем, как Алиса просила. Придется машину гнать, чтобы везде успеть…

Сердечная боль подкралась так незаметно, что и охнуть не успел. И опять – на вдохе. Выдохнуть получилось, а снова вдохнуть – страшно. Но вроде отпустило, слава богу…

Надо спать, надо дать себе отдохнуть. Завтра он все должен успеть, другого выхода нет. Вернее, этот выход есть где-то, но он потом об этом подумает. Потому что пора уже думать, пора! Сколько можно так жить? Сколько можно?

Потом подумает… Может, завтра даже… Только бы сердце завтра не подвело. Только бы не подвело в нужный момент…

* * *

Утро получилось ранним и тяжелым, не выспался. Да и когда ему удавалось высыпаться в последнее время? Но жалеть себя – тоже последнее дело. Надо вставать, надо выполнять взятые на себя обязательства.

Лицо в ванной выглядело бледным, уставшим. И колени почему-то дрожали, и руки дрожали, и голова кружилась слегка. Но успокоил себя – сейчас примет контрастный душ и все как рукой снимет. По крайней мере, раньше этот способ всегда приводил его в порядок.

Завтракать не стал, чтобы не разбудить никого. Можно и в кафе заехать, позавтракать на скорую руку. Просто посидеть немного за чашкой крепкого кофе, проснуться окончательно. Да, надо как-то взбодриться, прийти в себя, а то что-то совсем расклеился. Еще и этот противный страх появился перед железной рукой, которая вдруг ухватывает за сердце и держит его в тисках. Наверное, и впрямь надо к врачу сходить… Да только когда? Вечно же времени нет!

На цыпочках вышел в прихожую, но открыть дверь не успел. Услышал голос Алисы за спиной:

– Так ты не забыл, Филипп? Я тебя к четырем жду…

Обернулся, как пойманный на месте преступления воришка. Алиса стояла, ухватив на груди полы халатика, смотрела исподлобья. Губы ее были сжаты, волосы упали на щеки тяжелыми прядями. Не женщина, а живой укор неверному мужу. Еще и повторила почти с угрозой:

– Я тебя жду, Филипп! Только попробуй не приехать!

– Да, я приеду к четырем. А может, лучше сразу в кафе приеду? Там и встретимся? Где это кафе, как называется?

– Нет. И не спорь даже. Ты приедешь сюда за мной, в кафе вместе поедем.

– Но я могу опоздать, Алис… Ты же знаешь, какие на дорогах пробки…

– Тогда мы вместе опоздаем. Я без тебя из дома не выйду. Ты понял меня, Филипп? И это не каприз, это для меня принципиально. Я вчера тебе все объяснила. И пойми, я ведь тоже на грани… Мне нелегко дается этот убогий компромисс! Думаешь, легко сознавать, что ты… Ну, понимаешь, о чем я…

– Да. Я понял тебя, Алиса. Я постараюсь приехать вовремя.

– Вот и постарайся… Очень постарайся, Филипп…

Она зевнула, мотнула головой и ушла. Он вздохнул облегченно, открыл дверь, вышел из квартиры. И в который уже раз подумал про себя – надо что-то решать… Ведь это и в самом деле не жизнь – и вашим и нашим… Фигаро здесь, Фигаро там. Фигаро ведь тоже может устать от своего прыганья до такой степени, что кондратий хватить может. А что, вполне…

Зато июльское утро было просто чудесным! Нежным, прохладным пока, наполненным разнообразными запахами после ночного дождя, от которого еще сохранились лужицы на асфальте. И пусть эта прохлада ненадолго задержится – все равно хорошо! Днем опять жара будет, понятно уже. Вон, на небе ни облачка…

Зато в машине осталась вечерняя духота, и кондиционер у него барахлит, как назло. Времени нет на сервис заехать. Но ведь можно все окна открыть, впустить этот свежий утренний воздух! И проехаться с ветерком, пока пробок нет. А в кафе можно на выезде из города зайти, не проблема.

Зазвонил телефон, и он уже понял, что это Катя. Ответил коротко, чтобы на зеленый свет светофора успеть:

– Я уже еду, через два часа буду!

– Да, Филипп, мы ждем тебя… Мы с Миечкой тебя очень ждем… Ты наш любимый, ты наш папочка! Мы тебя очень любим, Филипп!

Успел удивиться, с какой пафосной высотой у Кати это прозвучало. Или нормально прозвучало, как всегда? Он просто к ней придирается? И вообще… Что он хочет от женщины, у которой болен ребенок? Его ребенок, между прочим…

Последняя мысль напугала его. Что значит – между прочим? Разве Миечка ему менее дорога, чем Яночка? И тут же попытался себя оправдать – просто с Яночкой он больше проводит времени, потому и привязан к ней больше. Но в целом это ведь ничего не значит, обе дочки ему одинаково дороги!

А вот и кафе. Можно спокойно позавтракать. Сел за столик, попросил у официантки кофе и яичницу, и она кивнула с готовностью. И еще спросил вдруг, сам от себя не ожидая:

– Вы не подскажете, где здесь ближайшая аптека?

– Так за углом есть аптека… А что, вам плохо? Помочь чем-то? Может, зуб разболелся? У нас в аптечке анальгин есть…

– Нет, спасибо, все хорошо. Я потом в аптеку зайду. Спасибо…

Кофе в кафешке оказался вполне приличным. И яичницу тоже съел с удовольствием. Странно, почему Клара Георгиевна так презирает яичницу в качестве блюда на завтрак? Говорит, что это еда для холостяков. Что даже неприлично серьезному мужчине есть яичницу на завтрак. А он как раз любил… И чтобы желтки оставались целыми, и чтобы бросить в яичный глаз корочку хлеба, пропитать ее желтой вкуснятиной и отправить в рот. Но кто его в доме спрашивает, что он любит, а что не любит? Главное в доме, чтобы Алиса всем довольна была…

Тем более в последнее время, когда его статус влюбленного мужа почти сошел на нет в глазах Клары Георгиевны. Чего только этот вчерашний разговор стоит… Еще бы немного, и выставила бы его за дверь. И ее можно понять, конечно же. Более того – это было бы правильно, в конце концов. Да только эта «правильность» Алисе не нужна, как ни странно.

Интересно, а как бы он повел себя на месте Алисы? Неужели бы тоже выбрал компромисс? И относился бы к ней с таким же снисходительным равнодушием?

Нет, даже не хочется отвечать на эти вопросы. Так все запуталось, что он теперь и сам не знает ответов. Тем более сама жизнь сослагательного наклонения не признаёт – если бы да кабы… Как есть, так есть. Как получилось, в том и жить приходится. Быть в этом утре, быть в этом кафе. Яичницу есть, кофе пить крепкий и вкусный.

Но в аптеку и впрямь надо зайти – вдруг в дороге опять сердце прихватит? А он раз – и таблеточку проглотит, и все будет отлично. И как он сразу до этого не додумался?

Аптекарша оказалась серьезной девицей, строго смотрела на него поверх очков.

– Мужчина, я вас не понимаю… Что значит, вы хотите таблетки от сердца? Какие именно таблетки вы хотите, мужчина?

– Ну, я не знаю… Хоть какие-нибудь…

– Что значит – какие-нибудь? У вас рецепт есть?

– Нет… Рецепта нет, но сердце болит иногда. Знаете, будто тисками сжимает. И дышать трудно.

– Но я же не врач, что вы мне тут анамнезы выдаете! Сходите к врачу, кардиограмму сделайте, вам диагноз поставят! Так же нельзя…

– Но может, все же посоветуете что-нибудь, а? Мне в дорогу сейчас… А потом я обязательно к врачу схожу, обещаю! Сейчас просто ехать надо, понимаете? Может, все же посоветуете что-нибудь, а?

– Как я могу вам советовать? Нет, я не могу брать на себя такую ответственность, что вы. А вдруг вам еще хуже станет? Я потом виноватой останусь? Нет, нет… Идите к врачу. Мое дело – препарат по рецепту выдать.

– Ладно, извините… – вздохнул он, отходя от окна.

Видимо, его вздох все же растопил холодное провизорское сердце. Аптекарша проговорила ему в спину недовольно:

– Вот, хотя бы валидол возьмите, что ли… Он безобидный вообще-то. Вроде как плацебо, но все же… Хоть что-то…

– А как его пить?

– Его не надо пить. Его надо под языком держать, если вдруг себя плохо почувствуете.

– А, понял… Спасибо! Спасибо вам большое!

– Да не за что… – расстроенно отмахнулась аптекарша. – Лучше бы к врачу все же пошли, чем в дорогу собираться.

– Да мне недолго ехать, всего два часа… Еще раз спасибо, всего вам доброго!

А на вкус этот валидол оказался так себе. Довольно противный. Но ничего, терпеть можно. Зато утро какое прекрасное! И солнце еще не жарко-назойливое, и машин на трассе мало… Гони себе, не хочу! Да если музыку еще включить, совсем хорошо будет! Сплошной релакс! О, как раз и любимый исполнитель поет…

И начал подпевать тихо, качая в такт головой:

Я стану водопадом,

Падением с высоты…

И все твои вина из винограда

Для меня уже слишком просты!

А потом и вообще разошелся, подпевал уже в полный голос:

В тебе больше нет хмеля,

И крепость твоя не та!

Нам оставалась всего неделя,

И она уже прожита…^[5]

Да, прожита. Не будет уже как раньше. Боже, как хорошо… Как прекрасна жизнь! И как ее жить здорово! Несмотря ни на что! Хорошо, хорошо…

Железная рука сжала сердце на самой высокой ноте. Было так больно, что уже не понимал ничего. И глаза вмиг заволокло красным туманом. Где-то на краешке сознания билась последняя отчаянная мысль – надо остановиться, на обочину съехать… Сейчас, сейчас рассеется красный туман, а пока не видно ничего…

А боль снова врезала, как ножом. Ударил по тормозам, и не видел уже, как вывернуло на дороге машину, как понесло ее навстречу другой машине. И даже не ощутил сильного удара в бок – все слилось вместе: и боль, и красное зарево перед глазами, и грохот и лязг металла.

И вдруг – тишина благословенная. И словно взмыл куда-то, уносясь подальше от этого ужаса. Полетел… И последней мыслью было – я умер… Господи, как же хорошо – я свободен, я умер… Умер!

* * *

Катя сидела, уставившись в пятно на обоях, и ей казалось, что страх и тревога подступают со всех сторон. Что эти плотные и холодные субстанции еще немного – и заполонят все пространство комнаты, и она захлебнется в них, утонет… Главное – не отрывать взгляда от стены с пятном, сосредоточиться на нем, не впасть в панику.

Что, что могло случиться с Филиппом? Он же сказал, будет через два часа… А уже семь часов прошло, восьмой пошел! Может, машина в дороге сломалась? Но он бы позвонил… Он же знает, что она будет беспокоиться, с ума сходить.

С трудом оторвала взгляд от стены, нащупала пальцами лежащий рядом телефон, кликнула номер Филиппа. В который уже раз – в сотый, наверное? Без надежды кликнула, автоматически. Все равно не ответит. А длинный гудок и механический голос автоответчика «абонент временно недоступен» уже и без того порвали душу в клочья и только усилят тревогу.

Но телефон ожил! Ответил! Сухим «алло» ответил!

И задохнулась, и закричала, прижимая телефон к уху:

– Филипп! Филипп, ты где? Что случилось, что с тобой? Я же места себе не нахожу, я же с ума скоро сойду, Филипп!

– Это не Филипп. Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Это врач из областной больницы, меня зовут Мария.

– А… А где Филипп? – спросила растерянно, понимая, что вопрос звучит глупо.

– Дело в том, что Филипп Аркадьевич Романовский… Так, по крайней мере, в документах записано… Он попал на трассе в аварию, его к нам на «Скорой» привезли. А вы ему кем приходитесь, простите?

– Я… Я его жена… То есть неофициальная жена… Но это не имеет значения… Скажите, что с ним? Он живой?

– Да, но в очень тяжелом состоянии. У него инфаркт, еще и множественные переломы. Сейчас он в реанимации. Решается вопрос о проведении срочной операции.

– Но ведь… С ним все будет хорошо?

– Пока ничего не могу сказать. Состояние критическое, очень тяжелое. Простите, нам надо с родственниками его связаться… Согласие надо получить, документы подписать. Его жену Алисой зовут, правильно? Я только что ей звонила с его телефона, а она трубку не берет… Еще в ответ на звонок прислала такое странное сообщение…

– Какое сообщение? – автоматически спросила Катя.

– Сейчас найду… А, вот… Она написала – «Не звони, ничего не хочу слышать. Отвечать не буду. Ты должен приехать за мной в четыре часа». И как мне теперь до нее дозвониться, если она трубку не берет?

– Я не знаю… Давайте я приеду и все подпишу!

– Ну, вы же не родственница… И не жена… Ладно, я не могу больше говорить, извините. Попробую еще кому-нибудь позвонить. Тут еще телефон матери его есть… Всего доброго, извините.

Телефон в Катиной руке булькнул и отключился, и в голове почему-то застряла эта нелепая фраза – «всего доброго, извините». Даже что-то вроде истерического смеха внутри поднялось – всего доброго, надо же! Там Филипп умирает в больнице, а ей пожелали всего доброго!

С трудом подавив истерику, Катя поднялась, панически заметалась по комнате. Надо что-то делать, надо срочно что-то делать… Надо в областную больницу ехать, прямо сейчас! И маму вызвать надо, пусть с Миечкой посидит… Хорошо, что она спит сейчас, а то бы заплакала, не отпустила… И машину надо найти! На автобусе долго ехать! Можно соседа попросить, Мишку, он как раз выходной взял сегодня! Дать ему денег побольше и отвезет…

Схватила телефон, кликнула номер матери. Та ответила тут же, и Катя заголосила в трубку слезно:

– Мама, иди скорее ко мне! Скорее, мама! Пожалуйста!

– Да что случилось, чего ты кричишь? Миечке плохо, да? Температура опять поднялась?

– Нет, нет… Миечка спит, я ее недавно уложила… Филипп попал в аварию, мама! Мне срочно к нему надо ехать!

– О господи… Остынь, Кать. Сама подумай – ну что ты поедешь? Там жена его будет, мать… А тут здрасте – еще и ты нарисуешься! Остынь, Кать…

– Мам! Ну что ты такое говоришь, а? Ну я прошу тебя, мам… Посиди с Миечкой! Я все равно поеду, мам!

– Ладно, что уж… Разве ты меня послушаешь? Сейчас отпрошусь с работы, прибегу.

– Давай скорее, мам… Пожалуйста… Очень тебя прошу…

– А на чем ты собралась ехать? Пятичасовой автобус уже ушел… Все, сегодня автобусов больше не будет. А электричка поздно вечером уходит. Куда ты на ночь глядя?

– Я Мишку попрошу, мам… Соседа… Денег ему дам. Если много дать, он отвезет.

– Вот еще, была охота деньги-то тратить… Не пригодятся они тебе, что ли? Твой-то уж теперь для тебя не добытчик… Это ж надо, в аварию угодил… Допрыгался, значит. Доездился туда-сюда, и вашим и нашим. А может, это и к лучшему для тебя, а? Сколько можно так жить – не пойми кем для него?

– Господи, ну что ты говоришь, мам, опомнись! Он же на грани жизни и смерти, а ты! Врач сказала – у него инфаркт и множественные переломы, и что состояние критическое!

– А что я такого сказала? Я только сказала – допрыгался, мол… А твое дело маленькое – сидела бы дома и не высовывалась. Чем ты ему поможешь, если в больницу приедешь?

– Я помогу, мам… Он почувствует, что я рядом… Я должна быть рядом, я знаю.

– Да тьфу на тебя, Катька! Совсем уже с ума сошла с этой любовью! Слушать мне тебя тошно, ей-богу!

– Ну, хватит, мам… Давай приходи быстрее, пожалуйста, а я пока к Мишке зайду, договорюсь…

– Ладно-ладно, бегу. Что с тобой поделаешь. Бегу…

Всю дорогу потом Катя сидела молча, сжав ладони в кулаки, и шевелила губами беззвучно. Сосед Мишка глянул на нее быстро, спросил чуть насмешливо:

– Молишься что ли, Кать?

– Да, молюсь. Не твое дело, Мишка. Лучше на дорогу смотри.

– А что случилось-то, скажи хоть? Кто у тебя там, в областной больнице? Неужели твой хахаль, от которого дочку родила? Тот самый адвокат, да? О нем так усердно сейчас молишься?

Она ничего ему не ответила. Не поняла даже, о чем он спрашивает. Потому что и сама не знала, что шепчет про себя – то ли заклинание, то ли молитву… Важно было другое – поскорее доехать. Как будто это могло Филиппу помочь… Скорее быть с ним рядом, скорее взять его за руку, скорее отдать всю себя с потрохами. Ему так надо. Скорее, скорее…

Когда машина остановилась около областной больницы, выскочила, как ненормальная, помчалась внутрь. Ее остановила сестра на дежурном посту:

– Вы куда, женщина? Вы к кому?

– Я к Романовскому… Его с аварии привезли… Сегодня… Мне только увидеть его, пожалуйста…

Сестра хотела что-то ответить довольно сердитое, судя по выражению лица, но не успела – отвлеклась на телефонный звонок. Но Катя тут же почувствовала, будто кто-то ухватил ее под локоть, сжал его довольно сильно, и женский голос проговорил осторожно:

– Простите, а можно спросить… Вы ведь из Синегорска, верно?

– Да… Я из Синегорска…

– Вы Катя?

– Да… А вы кто, простите?

– Меня зовут Клара Георгиевна, я мать Алисы. Надеюсь, вам не надо объяснять, кто такая Алиса, правда?

– Да. Не надо объяснять… Что вы хотите? И откуда вы знаете мое имя?

– А разве это тайна – ваше имя? Да что вы, милая… Ваш Синегорск – городок маленький, а имя моего зятя довольно известно. Значит, вы к Филиппу хотите попасть, я правильно поняла?

– Да… Мне только узнать надо, как он… Просто немного побыть рядом… Пустите меня…

– Да разве я вас держу? Что вы… Просто я хотела сама вам все сказать… Давайте отойдем, сядем на ту скамью… Идемте, идемте…

Катя оглянулась – медсестра, поговорив по телефону, убежала куда-то. А мать Алисы все тянула ее за локоток, все приговаривала тихо:

– Я сама вам все скажу… Я вас понимаю, и мне очень жаль… Поверьте, мне очень жаль… Такое горе – какие теперь могут быть счеты меж нами…

– Что… Что вы говорите? Не понимаю… Что с Филиппом, скажите мне, ради бога? Он жив?

– Нет, милая. Нет… Он умер…

– Как это – умер? Этого не может быть, нет…

Катя без сил опустилась на скамью, глядела на Клару Георгиевну пустыми глазами. Потом вяло махнула ладонью, будто отгоняла от себя жестокую информацию. А Клара Георгиевна все говорила и говорила, не давая ей прийти в себя:

– Да, Филипп умер… Нам с дочерью час назад сообщили… Алиса у врача сейчас, ей так плохо! Успокоительными отпаивают. А я вот держусь еще… А что делать? Кто-то же должен Алису поддержать? А еще документы надо оформлять… Бедная, бедная моя девочка! Он так любил ее, так любил! И вас я тоже понимаю, милая, для вас тоже утрата… Такое горе, какие теперь могут быть счеты меж нами… Общее наше горе…

– Но мне же сказали по телефону – он жив, он в реанимации! Что вы… Этого быть не может! Нет, нет… Это какая-то ошибка, наверное!

– Нет никакой ошибки, к сожалению. Да, его живым привезли. Но если бы не инфаркт… Сердце не выдержало, что делать. Такой молодой, такой умный, такой талантливый… Боже, как жаль… Бедная моя Алиса…

Клара Георгиевна закрыла глаза и покачала головой, будто провалилась в свое горе. Впрочем, вскоре снова открыла глаза и глянула на Катю удивленно, будто только что обнаружила рядом с собой ее присутствие. И заговорила уже в другой тональности, более решительной и безапелляционной:

– А вас я вот о чем хочу попросить, милая Катя… Проявите тактичность, уезжайте прямо сейчас обратно. Да, да, вам следует поступить именно так… Ну сами подумайте, что вам здесь делать? Моя дочь с минуты на минуту может прийти… Она давно уже у врача, а я тут ее жду. Ей очень плохо, поймите. И я не хочу, чтобы она вас тут видела. Проявите уважение к семье, очень вас прошу. Умоляю. И на похороны тоже не надо приходить, потому что своим появлением вы запятнаете честное имя Филиппа. Ведь все его считали прекрасным семьянином, поймите. Вы слышите меня, Катя? Прошу вас… Хотите, на колени перед вами встану?

– Я слышу… Не надо… На колени… – с трудом проговорила Катя и сама не услышала своего голоса. – Я слышу, да. Я уйду сейчас. Уйду…

– Не обижайтесь, милая. Просто поймите меня правильно. Я думаю, и Филипп меня бы не осудил… Я ведь тоже своего зятя любила, очень любила. И хочу сохранить его честное имя, поймите. Я вас прошу поскорее уйти, сейчас моя дочь придет. Не хочу, чтобы она вас увидела… Она сразу поймет, кто вы.

Катя кивнула, встала со скамьи молча, на ватных ногах отправилась к выходу. Не помнила, как дошла до машины, как упала на сиденье рядом с Мишкой. Он посмотрел на нее удивленно, спросил тихо:

– Ну что там, Кать? Что врачи-то хоть говорят?

– Ничего не говорят, Миш. Филипп умер. Умер… Я не успела… Это я во всем виновата, я… Это я не успела…

– Да ты-то тут при чем? Что ты?

– Если бы я успела, если бы…

Мишка только вздохнул, глядя на нее жалостливо. Потом спросил осторожно:

– Едем домой, что ль?

– Да. Домой. Домой, Миш…

Конечно, Катя уже не увидела, как вскоре Алиса подошла к Кларе Георгиевне, спросила удивленно:

– Ты с кем сейчас разговаривала, мам? Я видела, когда по коридору к тебе шла. Кто эта женщина, мам?

– А сама не догадываешься, да? С ней я разговаривала. С той самой…

– Да неужели? Откуда она узнала, интересно? Тут же примчалась, главное… Шустрая какая, однако!

– Ну да. Наш пострел везде поспел, – усмехнулась Клара Георгиевна и добавила, помолчав: – Ее в дверь гонят, а она в окно норовит! Но больше сюда не сунется, не переживай!

– Почему ты так считаешь?

– Да потому… Я ей сказала, что Филипп умер.

– Мам, да ты что… Зачем, что ты! – Алиса испуганно отшатнулась. – Как ты могла такое сказать, страшно даже…

– А так надо, дочь! Потому что хватит уже, надоело!

– Мам, ну ты даешь… Да как ты могла…

– Ой, да ладно, не учи меня, как надо, а как не надо! Можно подумать, я преступление какое-то совершила! Подумаешь, любовницу твоего законного мужа прогнала! Можно сказать, благое дело сделала! Зато теперь всё, теперь она в твоей жизни не появится больше! Она ведь поверила, что Филипп умер. Да я такой спектакль перед ней разыграла – сам Станиславский одобрил бы! А ты еще стыдить меня взялась, надо же! Как могла, как могла! Да вот так и могла!

– Да… Но не так же надо было, мам…

– А как? Скажи – как? Неужели бы ты согласилась вместе с ней у кровати мужа в больнице толкаться? А тебе бы пришлось толкаться, потому что она бы не отступилась! Она настырная! Смотри, тут же в больницу примчалась! Или вы по очереди стали бы к нему приходить? Вот бы людей насмешили… Оно тебе надо, скажи?

– И все равно нехорошо, мам… Зачем ты так про Филиппа сказала? Мне действительно страшно…

– Ничего, ничего! Это примета хорошая. Когда живого хоронят, значит, наоборот, долго жить будет. И ты тоже – вот что сделай… Телефон Филиппа ведь у тебя?

– Ну да… Мне его отдали…

– Ты убери из телефона ее номер. Сотри из памяти. Будто бы и не было его никогда.

– Да зачем, мам…

– А сама что, не соображаешь? Затем, чтобы не звонил ей, когда в себя придет. А он долго, поди, в себя еще не придет… Ой, долго… А потом забудется все, быльем порастет. И ты успеешь еще намаяться с ним, и тебе заботы хватит. Да и зачем тебе в этой маете такое переживание? Еще не хватало…

– Что ж, может, ты и права, мам… – задумчиво проговорила Алиса. – Пожалуй, я так и сделаю. Сотру ее номер из памяти. Да, мам, ты права… Хотя все это нехорошо как-то…

– А жене изменять – хорошо? Ты что, не имеешь права защищаться? Давай не сомневайся даже, все правильно! Сама судьба распорядилась, чтобы так было! Доставай телефон, убери ее телефон прямо сейчас, чтобы больше не сомневаться. И не думать – хорошо ли, плохо ли… Тебе теперь есть о чем думать! Вернее, о ком думать… И всё, и забыли… Любовница его в прошлой жизни осталась, все!

Катя даже не плакала, сидела, выпрямив спину. Не могла плакать. Хорошо, что Мишка молчал, не приставал с расспросами. Когда остановились около подъезда, открыла сумочку, сунула ему в руки деньги и молча пошла к двери.

– Кать, тут много… – растерянно проговорил Мишка ей вслед, но она его уже не слышала.

Зайдя в квартиру, сразу прошла в свою комнату, легла на кровать лицом к стене. Галина Никитична подошла, спросила тихо:

– Что, Кать? Скажи хоть, что с твоим-то? Живой? Видела его, да?

– Он умер, мам. И все, и не спрашивай у меня ничего больше. За Миечкой пригляди, ладно? Я пока не могу… Лекарство ей не забудь дать…

Так лежала она три дня. Вставала для того только, чтобы добрести до туалета. Галина Никитична подступала к ней с просьбами поесть, попить – Катя только морщилась и вяло махала рукой. Миечка тоже помалкивала, чувствуя, что с мамой что-то происходит, играла в своем уголке тихо.

На четвертый день Галина Никитична не выдержала, решительно подошла к кровати, сдернула с дочери одеяло:

– Вставай! Хватит уже! Сколько можно? Ты что, для себя одной живешь, что ли? Уморить себя хочешь, да? Вон дочка у тебя, забыла? На кого хочешь ее оставить, на меня? Так я старая уже, мне ее не поднять! Ну же, чего разлеглась! Вставай!

– Мам, не надо… Я не могу… – жалобно застонала Катя, пытаясь ухватить из рук матери край одеяла. – У меня сил нет совсем…

– Конечно, сил не будет, когда три дня не жрамши! Так и совсем замрешь! Вставай, пересиль себя! Неуж из-за мужика начнешь пропадать, родную дочь без матери оставишь? Она-то в чем виновата, скажи?

– Мам, я жить не хочу… Не получается у меня дальше жить…

– Да не смеши! У всех горе бывает, не у тебя одной! Или думаешь, твое горе, оно горше, чем у других? Да как бы не так! Я вон тоже молодая была, а одна с тобой на руках осталась, и мне тоже ой как тяжко было! Но я о тебе подумала в первую очередь! А ты… Да как тебе не совестно, ей-богу!

– Но что делать, если я не могу… Я жить без него не могу… Оставь меня, мам. Не получится у меня жить дальше. Я не знаю, как жить дальше, вот в чем дело.

– А кто знает? Миечка знает? Я знаю? Кроме твоего «не знаю» у тебя еще и обязанность есть!

– Да, да… Я только полежу еще немного, ладно? Еще немного… Пока не получается встать…

– И слушать ничего не хочу! Что значит – не получается? Вставай да живи, и вся недолга! Вставай, слышишь? Я все равно от тебя не отстану! Давай я тебе помогу… Миечка, беги скорей сюда, помоги мамку с кровати поднять!

Миечка прибежала, глядела на все это действо полными слез глазами. Потом заплакала тихо. Катя вздрогнула, повернулась, протянула к дочери руки:

– Миечка, не надо, не плачь… Все, мама уже встает… Видишь? Сейчас я умоюсь, и пойдем ужинать. Не плачь, доченька… Будем жить… Мы хорошо с тобой будем жить, я тебе обещаю… Не плачь! Прости меня, доченька…