Часть II
Я не хочу… Не надо, я не хочу… Мне так хорошо здесь, правда. Море, солнце. Волны. Огромные волны. Я знаю, что сейчас новая волна выбросит меня на берег и надо будет встать на ноги, идти куда-то. Я никуда не хочу идти… Я устал… У меня сил нет идти. Можно, я останусь в воде, пусть она меня бросает, как щепку, и бьет иногда о прибрежные скалы. И мне очень больно, но я не хочу… Не хочу на берег…
И все-таки волна его выбросила. И чей-то знакомый голос произнес рядом испуганно:
– Посмотрите, у него веки дрожат… Посмотрите…
– Да. Дрожат. Хороший признак. Вполне возможно, он скоро придет в себя, – произнес другой голос, уже незнакомый.
– Филипп… Ты слышишь меня, Филипп?
Опять тот же голос. Кто это? Наверное, что-то ответить надо? Сказать, что я не хочу? Я обратно хочу в море?
Не получается сказать. Не получается. Значит, и в море ему больше нельзя. А жаль… Придется смириться, что ж… Смириться и жить на берегу, где солнце светит так нестерпимо, и все болит, и неуютно, и песок скрипит на зубах. Или это не песок, а что-то постороннее во рту, мешает ужасно. Надо выплюнуть… Зачем у него эта трубка во рту? Зачем?
Вдруг он ощутил на губах чье-то прикосновение. Будто чьи-то быстрые пальцы придержали эту злосчастную трубку, и возмутился было, дернулся…
И открыл глаза.
И увидел склоненное над ним лицо. Знакомое.
Господи, да это же Алиса… Что она делает на этом берегу?
– Филипп… Ты узнаёшь меня, Филипп? Какое счастье, что ты очнулся… Ты целый месяц был в коме, Филипп…
Что-то живое и теплое упало ему на щеку. Алиса плачет? Да ну… Она же никогда раньше не плакала. Да и Алиса ли это? Та самая Алиса, которую он любил?
Но почему же – любил… Почему в прошедшем времени? Наверное, и сейчас тоже любит… Или это уже не имеет значения? Нет, он ничего не понимает пока. Где он, не понимает. Где море, где дышащий зноем берег?
А вот и другое лицо появилось, незнакомое. Густой мужской голос произнес уверенно:
– Да, он пришел в себя… Отлично, просто отлично. И данные приборов хорошие… Ну, теперь на поправку быстро пойдет! Хотя до полного излечения еще далеко, вам предстоит долгий путь…
– Да, я знаю. Я готова, – снова услышал он голос Алисы. – Я буду рядом, я все сделаю, что нужно. Я знаю, что будет трудно, но я все сделаю. Спасибо вам, доктор…
Он снова тихо удивился – да Алиса ли это? Неужели она говорит таким уверенным, таким мягким голосом?
Потом лицо Алисы исчезло, и пришлось окончательно поверить, что возвращения обратно больше не будет. Потому что человек, которого она назвала доктором, начал задавать ему вопросы и внимательно глядеть в глаза.
– Вы можете назвать ваше полное имя, фамилию, отчество?
– Филипп… Филипп Аркадьевич Романовский…
– Сколько вам лет?
– Тридцать пять…
– Назовите ваш домашний адрес.
Отвечать было трудно – трубка во рту мешала. Зато выражение лица у доктора было вполне удовлетворенное. Он улыбнулся даже. И проговорил довольно бодро:
– Вы молодец, Филипп! И жена ваша молодец – все время рядом с вами была. Можно сказать, жила рядом с вами в палате. Повезло вам с женой, поздравляю! Вы много раз были на грани, но она вас вытащила, можно сказать. Все время с вами разговаривала, про дочку рассказывала, про то, как сильно вас любит…
Он хотел было сказать – вы что, мол, этого просто быть не может… Чтобы Алиса говорила о том, как сильно его любит… Нет, тут ошибка какая-то, что вы!
– Теперь вам с каждым днем будет все лучше и лучше. Правда, переломы еще не срослись, это долгая история… Но зато сердце в относительном порядке! Хотя беречь себя теперь надо, конечно. Ну все, не буду вас больше мучить, отдыхайте…
И снова он увидел Алису. И снова с трудом узнал. Что-то изменилось в ней очень сильно. И никак понять не мог – что…
Ну да, выглядит очень уставшей. Лицо осунулось, темные круги пролегли под глазами. Волосы гладко причесаны, забраны в пучок на затылке – она никогда так не делала раньше. На лице ни грамма косметики нет, и оттого оно кажется бледным. Хотя нет, не в этом все дело, нет… Что-то в глазах ее изменилось, вот что! Другие стали глаза! Нет в них больше прежней насмешливой холодности. Испуг есть, усталость есть, даже радость какая-то суетливая есть… Может, это и не она вовсе?
Хотя осознал уже, что это его жена, Алиса. Что она ухаживала за ним, переживала, рядом была. И как такая метаморфоза с ней приключилась – непонятно. Чудны дела твои, Господи!
Вот что-то говорит ему, надо послушать…
– Я так испугалась за тебя, Фил! Если б ты знал, как испугалась… Да что там говорить, меня всю в одночасье перевернуло, сама себя не узнавала… И знаешь, я поняла… Поняла, что очень тебя люблю… И так стыдно стало, знаешь! Стыдно за себя, ту… Которая твою любовь отвергала. Я будто проснулась, я многое поняла… Теперь все будет по-другому, Филипп, теперь все будет по-другому, я тебе обещаю! Ну, улыбнись мне хотя бы… Хоть чуть-чуть… Дай знак, что ты услышал меня, пожалуйста…
Голос ее был жалким, просительным, что тоже его удивило. Никогда она не говорила раньше таким голосом. Наверное, и правда надо этому обстоятельству радоваться, и улыбаться ей надо…
А он не мог. Он не верил ей, вот в чем дело. Чудился ему какой-то подвох… Может, он еще не пришел в себя и сознание отказывается верить, принимать новую информацию? Да, отдохнуть надо… Слишком много всего…
Закрыл глаза, будто отгородился. Услышал, как Алиса говорит виновато:
– Да, да, отдыхай… Заговорила я тебя совсем, болтаю без умолку… Отдыхай, а я к врачу пойду, еще с ним поговорю. Я и сама еще в себя не могу прийти от радости… Теперь все будет хорошо, Филипп, я уверена. Я очень люблю тебя, очень люблю…
На этом ее «люблю» он и уснул. И во сне слово это над ним витало – «люблю, люблю»… И он опять не верил ему, пытался от него отмахнуться – мол, этого быть не может, это не про меня! А оно назойливо лезло, убеждало, смеялось – люблю! Тебе придется в меня поверить – люблю, слышишь? Люблю!
Так и проспал всю ночь. А наутро снова увидел Алису. Сидела рядом, будто сторожила момент, когда он проснется. И улыбнулась так радостно, что он снова засомневался – его ли это жена? А она тем временем уже принялась хлопотать деловито:
– Доброе утро, Фил! Сейчас умоемся, будем завтракать! Я уже успела с утра с врачом поговорить, он разрешил гастростому убрать… Ну, эту трубку во рту, которая тебе мешает… Сейчас мама твоя приедет, она жидкую овсянку в термосе привезет! Я ей еще вчера позвонила, обрадовала… Она хотела сразу приехать, но я сказала, что ты устал, что спать будешь. Вот я сейчас тебе оботру лицо салфеткой… Ну что ты на меня все время так смотришь, будто перед тобой привидение? Это я, Алиса, жена твоя… Ты меня не узнаёшь, что ли?
– Да. Ты Алиса. Алиса… – проговорил он тихо, будто призывая себя принять данный факт.
– Ну, слава богу! – тихо засмеялась она. – А то уж я испугалась…
Чего испугалась – не успела сказать. В палату вошла мама, и Алиса отступила в почтении, скромно улыбнувшись. А мама села на стул и закрыла рот ладонями, будто пыталась таким образом сдержать слезы. Но они все равно текли по ее лицу, и хотелось протянуть руку, чтобы смахнуть их, сказать что-нибудь хорошее.
– Не плачь, мам, что ты… Все хорошо… Видишь, я живой… Все хорошо, мам, не плачь!
– Нет-нет, я не буду… – Мама суетливо потрясла головой. – Обещаю, больше не буду… Счастье-то какое, сынок! Услышал Господь мои молитвы! А я завтрак тебе привезла… Алисочка сказала, что тебе нормально поесть можно…
Мама поискала глазами Алису, и та склонилась над ней с готовностью – я здесь, мол, я никуда не ушла. Он увидел, как руки мамы и Алисы сплелись в едином горячем порыве, и в следующую секунду услышал, как мама говорит ей тихо:
– Я сама его покормлю, Алисочка… А ты поезжай домой, деточка, отдохни! Ты же устала, ты очень устала, деточка! Ты же дни и ночи здесь проводишь, милая! Вон, на тебе лица нет! Поезжай домой, отдохни!
– Ну что вы, мама… Со мной все нормально, наоборот, силы теперь появились… Теперь все будет хорошо, мама!
Мама? О боже, что такое творится… Никогда Алиса не называла свою свекровь мамой! Даже представить такое невозможно было, и вдруг… Чудны дела твои, Господи! Что происходит вообще, кто-нибудь ему объяснит или нет?
– Иди, милая, иди… Там Яночка по тебе скучает. А я побуду с сыном, мне надо…
– Ну, хорошо… – нехотя согласилась Алиса. – Я тогда на обед Филиппу бульон сварю, а мама куриные котлеты на пару сделает. У нее хорошо получается, я так не умею.
Алиса улыбнулась и засмущалась, как девчонка. Мама протянула руки, и они снова сцепились ладонями и тут же отпустили их, повернувшись к нему. Лица их были светлы и праздничны, и он только улыбнулся тихо, чтобы не нарушить торжественности момента. Хотя и странно было на все это смотреть…
Алиса склонилась, огладила его нежно по лицу, коснулась губами щеки. Шепнула на ухо:
– Я приду скоро… Пусть мама с тобой побудет, я понимаю… Ей тоже надо…
Когда за ней закрылась дверь, мама вздохнула коротко, улыбнулась, тоже огладила его по щеке:
– Теперь все будет хорошо, сын… Ты поправишься, слава богу. Наверное, удивляешься, да, что я теперь все время Бога поминаю? А ты не удивляйся… Когда ты между жизнью и смертью был, я в церковь каждый день ходила. На коленях молилась. Ты можешь меня представить в таком положении – на коленях посреди церкви?
– Нет, мам…
– Да я и сама не думала, что могу. Оказалось – могу. И молиться горячо умею. Господь услышал меня, вернул сына… И Царица Небесная услышала мои молитвы…
Она перекрестилась быстрым, будто украденным жестом и сама застеснялась, и тут же перевела разговор в другую сторону:
– А еще я недавно у тебя в конторе была! Глянула, что да как… Думаю, ты очнешься, а я тебе всю информацию доложу, чтоб ты в курсе был!
– Ну и что там, мам?
– Да все хорошо, сынок. Ребята меня так хорошо встретили… Переживают за тебя. Но работают! Стараются! Клиентов много. Сережа пока всем заправляет. Да я ему сегодня позвоню, скажу, что с тобой все порядке! Он и сам к тебе зайдет, расскажет все… И раньше все рвался зайти, да мы с Алисочкой его не пускали. Не хотели, чтобы он тебя слабым видел. Да ты и сам бы этого не хотел, наверное. А теперь уже можно, пусть приходит, правда?
– Спасибо, мам. Спасибо. Ты молодец у меня. Знаешь, мне кажется, я даже твой голос будто слышал… Спасибо!
– Да ладно, какое там… Это ж такие мелочи! Главное, ты выкарабкался, сынок! Ох, и напугал ты нас… Помнишь хоть, что с тобой было?
– Да. Теперь помню. Но смутно… Я в Синегорск ехал… Да, я же к Кате ехал, потому что Миечка заболела… Надо же ей позвонить… Узнать, что и как… Где мой телефон, не знаешь, мам?
– Сынок, не надо сейчас об этом беспокоиться, ты слаб еще. Потом, сынок…
– Мам, найди мой телефон, пожалуйста. Где он? У Алисы?
– Наверное, он в тумбочке… Я его видела там, кажется.
– Пожалуйста, я очень тебя прошу! Я же должен узнать, как там Миечка! Должен…
Мама со вздохом потянулась к ящику тумбочки, достала телефон, произнесла с тихой досадой:
– Да ведь все равно заряд наверняка кончился! Ладно, пойду у кого-нибудь зарядник спрошу… Ты же настырный, не отстанешь. Тем более тебе волноваться нельзя.
Мама вышла и через какое-то время вернулась обратно, протянула ему телефон:
– На, звони… Только не волнуйся, пожалуйста.
Он привычно поискал в памяти Катин номер.
Номера не было.
Еще поискал…
Не было номера, черт возьми, не было! Но как же так? Куда он исчез? Что за ерунда, ей-богу? Ведь он должен ей позвонить!
Тут же странная мысль пришла ему в голову – а может, и Кати тоже нет? В прошлой жизни была, а в этой нет… Да и была ли вообще Катя?
И устыдился тут же, и рассердился на себя. Что значит – Кати нет? Или ему просто так думать удобно? И что же… Если Кати не было, то и дочки Миечки нет? Забыть их обоих и не вспоминать больше, если представилась такая возможность? Ну что за подлые мысли в больную голову лезут? Наверное, он устал просто…
Да, он устал. Он потом обо всем подумает. И Катю найдет. И Миечка ему улыбнется. И обнимет, и скажет тихо – папа приехал… Потом, все потом…
Больничные дни потекли один за другим, и все время с ним рядом была Алиса. Потом мама была, потом снова Алиса… Однажды она проговорила тихо, взяв его за руку:
– Фил… Я хочу с врачом поговорить, чтобы тебя домой отпустили… Дома ведь лучше, правда? Дома ты быстрее поправишься. Как говорится, дома и стены помогают… Ты как, не против?
– Нет. Но я ведь еще не встаю… Тебе тяжело будет со мной…
– Да мы справимся, Филипп! Справимся! Давай вместе с врачом поговорим, хочешь?
– Ну что ж, давай…
Ему было все равно. И это его пугало очень. Не мог он войти в жизнь, никак не мог… Будто все время тянуло обратно в то пограничное состояние, в теплые морские волны. Вроде и тонешь в них, а хорошо… И надо бы радоваться, что жив, что выкарабкивается, что кругом все любят его и ждут! Радоваться, что жена любит… Ведь он так хотел этого всегда, так мечтал! И вот оно – получи!
А ему все равно.
Да, любит. И что? Неужели в страданиях неразделенной любви слаще было? Или самым сладким кажется плод, до которого дотянуться не можешь?
Алиса привела врача, и он заговорил, с паузами роняя слова:
– Ну что ж, если вы так настаиваете, можно и домой… Только учтите, процесс восстановления будет долгим. Нога, допустим, скоро срастется, гипс снимут, но ведь позвоночник еще был поврежден… Мы, конечно, сделали все, что можно, но последствия трудно предугадать… И не забывайте, что за сердечной деятельностью тоже теперь постоянный контроль нужен. И еще меня беспокоит ваше эмоциональное состояние, Филипп… Вы правда считаете, что дома будете себя чувствовать лучше?
– Не знаю. Может быть…
– Конечно, лучше, доктор! – поспешила заверить его Алиса. – Конечно, дома лучше! Дома дочка, она так по отцу скучает…
– Ну хорошо. Пусть будет так. Хотя и учтите, Алиса, – от вас теперь многое зависит. Главное – найдет ли ваш муж силы для жизни, понимаете? Зависит, как восстановится его интеллект. Ведь для него это немаловажно, иначе он не сможет успешно работать.
Доктор говорил все это, глядя Филиппу в глаза. То есть для него говорил, не для Алисы. Мол, на жену надейся, да сам не плошай. Пришлось улыбнуться ему благодарно – понимаю вас, понимаю… А что, старается мужик от души, советы дает. Хороший врач…
Через два дня он был уже дома. Яночка встретила его радостным визгом и все стремилась его обнять, пока Алиса не прикрикнула на нее:
– Яна, нельзя! Папа еще не может… Ему пока больно, доченька. Можно просто пока рядом посидеть, поговорить…
– Ага! Тебе можно папу обнимать, а мне нельзя, да? – обиженно парировала Яночка.
– Мне можно. Потому что я осторожно папу обнимаю, а ты в объятиях душишь. И вообще, иди к бабушке, папа устал…
Клара Георгиевна встретила его благостно. Так сладко улыбалась, так суетилась, приговаривая радостно:
– Ну наконец-то, мой дорогой, наконец-то ты дома… Теперь все будет хорошо, мы тебя быстро на ноги поставим, уж постараемся! Я такое тебе диетическое питание организую, как в хорошем санатории! Все с рынка буду покупать… Только самое лучшее… Ах ты, мой дорогой, как же я рада, что ты уже дома!
– Ладно, мама, иди, Филипп устал. И Яночку забери… – тихо скомандовала Алиса, улыбаясь.
Закрыла за ними дверь, легла рядом с ним, обняла осторожно. Хмыкнув, спросила весело:
– Ты слышал, да? Почему, говорит, тебе можно папочку обнимать, а мне нет? Такая вредная растет, ужас… Я такой же вредной в детстве была… И за что ты меня полюбил, не знаю! И сейчас тоже любишь… Ведь любишь, Филипп?
– Люблю. Конечно, люблю.
Она подняла голову, глянула ему в глаза. Переспросила шепотом:
– Правда? А мне показалось… Нет-нет, ничего не буду говорить, мало ли что мне показалось… Главное – я поняла, как сильно тебя люблю… Почему я этого не понимала, сама себе не могу объяснить! Все изображала из себя что-то… Будто заколдованная была! А сейчас ты меня расколдовал. Ты меня спас…
– Как я тебя спас? Мне нужно было немного поумирать, чтобы ты меня полюбила?
– Не говори так, Филипп… Ты просто поверь мне, и все. И прости за прошлое. Я теперь другая… И я так счастлива, что я другая… Я и сама не поняла, когда это произошло, в какой момент! Просто сидела около тебя, смотрела на тебя, смотрела… А потом вдруг будто озарение какое-то нашло, мороз побежал по коже! Подумала – как же я раньше жила, почему была такой? Почему тебя мучила? Ведь ты же – вот он… Такой любимый, такой родной… Вся жизнь моя в тебе… Видимо, правду говорят, что душа человека от потрясений меняется, на место встает. И у меня теперь другая душа. Та, которая любит… Веришь мне, Филипп? Скажи, веришь?
– Верю. Только спать очень хочу.
– И я тоже спать хочу. Я так устала сегодня… Давай поспим, ладно? А потом обедать будем… Да, кстати! Сегодня Сережа придет. Вечером, в семь часов. Я ему сказала, что ты уже дома. Ему надо какие-то доверенности подписать… А пока спи, Филипп, спи…
Сережа пришел ровно в семь. Вошел к нему с улыбкой, проговорил нарочито бодро:
– Да ты уже молодцом, шеф! Надеюсь, скоро поправишься! А я тут заделался порулить на время… Ты как, не в обиде?
– Да ты что, Сереж? Наоборот, спасибо тебе. И мать моя тебя хвалит! Говорит, у тебя здорово получается!
– Ну, Анне Николаевне отдельная благодарность, что ты… Она здорово нам помогает! Недавно такой процесс трудный вытянула, который Лева чуть не завалил…
– Да? Она мне ничего об этом не говорила…
– Ну, это она из скромности! А вообще, мы стараемся, работаем. Я недавно опять Алисе на карту денег скинул… Она тебе говорила?
– Нет… Но это не важно. Я верю тебе, Сереж. Выручил.
– Да ну… Главное, ты поправляйся быстрее.
– Что у тебя там за бумаги? Давай подпишу… А как там вообще в конторе дела, все живы-здоровы?
– Да что им сделается? Кстати, все тебе привет передают… Аглая так рыдала, когда узнала, что ты в аварию попал. Она к тебе неравнодушна, по-моему. Наш крокодил умеет лить крокодиловы слезы, как выяснилось.
– Хорошо… – со смехом проговорил Филипп. – Передавай ей привет… Скажи, что я был ужасно тронут.
– Ну ладно, я пойду, пожалуй… Мне твои женщины строго-настрого наказали не задерживаться, чтобы тебя не утомить, не дай бог. Все по регламенту, ни секундой больше, ни секундой меньше!
– Да, Сереж… – Он вздохнул притворно. – Такая вот у меня теперь жизнь – по регламенту… Давай, пока! Заходи, рад буду!
– Пока, шеф. Зайду, конечно. Пока…
После Сережи тихо зашла мама, села рядом, погладила его по предплечью.
– Ну как ты, сынок? Дома ведь лучше, правда?
– Да, мам. Лучше. Спасибо тебе… Сережа сейчас мне сказал, что ты им помогала. Спасибо…
– Да ну… Как я могла не помочь, что ты?
И, осторожно оглянувшись на дверь, наклонилась к нему, проговорила тихо:
– Я не перестаю на Алису удивляться… Совсем она другая стала, будто подменили! А как та твоя женщина, из Синегорска? Ты до нее дозвонился?
– Нет… Не смог. Номер телефона куда-то исчез. Наверное, сбой был какой-то.
– И не надо, и не звони! И к лучшему, сынок! Видишь, она даже не появилась… Алиса при тебе неотлучно была, а эта… Вот сама жизнь все и разрешила, кто есть кто. И живи с Алисой. У вас прекрасная семья, что тебе еще надо?
– Но там у меня ребенок, мам…
– Ну, что же теперь… Будешь потом деньги туда посылать. А пока не надо себя винить… Теперь тебе главное – на ноги встать, правда? Ведь все хорошо, семья так для тебя старается… Ты это тоже цени!
– Я ценю, мам. Ценю.
– Ладно, пойду я… Сегодня у тебя утомительный день выдался. Завтра еще приду…
Поздним уже вечером Алиса легла рядом с ним, снова произнесла тихо, как заклинание:
– Мы справимся, Филипп… Мы справимся. Ты обязательно встанешь. Очень скоро встанешь на ноги, очень скоро… Все будет хорошо, Филипп!
* * *
Получилось не скоро. Почти год прошел, пока начал вставать. Раньше нельзя было – не давали проблемы с позвоночником. Алиса героически преодолевала все трудности, к кому только не обращалась – и к врачам, и к народным целителям. Одни из них говорили – не встанет, мол, смиритесь, а другие, наоборот, оптимистически утверждали – только не опускайте руки, он должен встать, просто должен! И он тоже знал – должен!
И встал. И учился ходить заново, как малый ребенок. Иногда чувствовал себя таким беспомощным, что впадал в панику, и ничего не хотелось, и сил не было жить дальше.
Алиса все время была рядом, подбадривала его, как могла. Хотя ей и самой приходилось не сладко. Осунулась, похудела и была уже не похожа на ту вальяжную красавицу Алису, в которую он когда-то влюбился без памяти. Еще и в глазах у нее появилось что-то такое… Испуганная суетливость, загнанность, страх. Однажды спросила вдруг:
– Ты меня больше не любишь, да, Филипп? Только честно скажи…
Хм… Честно, стало быть. А если он не знал, что ответить? Если он просто устал? Будто ресурс на любовь и на жизнь иссяк в нем, высох, как родник под палящим зноем. Да и не удивительно, что он иссяк – откуда взять силы-то? Быть бы живу да в овощ не превратиться, какая уж тут любовь!
Но надо было ответить так, как ожидала от него Алиса. Это ж понятно. Не мог же он оскорбить ее своей честностью.
– Люблю, Алиса. По-прежнему люблю. Я знаю, что ты для меня делаешь, все понимаю. Я очень тебе благодарен, правда.
– Да я же не про благодарность, Филипп! Просто хотела знать… Я тебя по-прежнему волную, как женщина? Ведь если вспомнить, что меж нами происходило, когда ты… Ну, еще до аварии…
– Конечно, ты меня волнуешь. Я очень люблю тебя.
– Правда?
Она смотрела так, будто требовала от него что-то. Эмоций каких-то, искренних подтверждений этой самой правды. Но что делать – не было в нем эмоций, хоть убей! Пустота была внутри, темная гулкая пустота. Он и сам не рад этому был, но что мог сделать? Только слова подходящие подыскать, чтобы ее не обидеть.
– Я восхищаюсь тобой, Алиса… Даже не предполагал, что ты способна на такую самоотверженность. Что ты так можешь…
– Хм… Какое плохое слово – самоотверженность… Мне оно не нравится, Филипп. Это значит, я сама себя отвергла и превратилась в ничто? Значит, и для тебя я – ничто? Ну да… Я сейчас так ужасно выгляжу, я понимаю… Ты меня другую любил… Когда я была красивой, ухоженной, самовлюбленной. Да, оттого ты меня и любил, что я себя любила, а не тебя. А теперь, значит…
– Алис! Ну что ты философствуешь на пустом месте? Перестань! Перестань, пожалуйста!
Видимо, слишком отчаянно у него это прозвучало – Алиса вздрогнула и заторопилась с извинениями:
– Прости, больше не буду! Ну что я, в самом деле, к тебе пристала? Тебе и без того тяжело, а я заставляю тебя комплиментами напрягаться! Не нужны мне никакие комплименты, я и без того знаю, что ты меня любишь! И все у нас будет хорошо… Да, все у нас теперь будет хорошо! И вообще, хватит лежать… Я понимаю, что тебе очень трудно и больно, но давай-ка вставай, пройдемся немного. Может, даже во двор спустимся, на скамеечке посидим… Такая погода сегодня хорошая! Недавно дождь прошел, свежо. А может, завтра на дачу съездим, а? Я попрошу Сережу, он отвезет…
– Нет, не надо его отвлекать. У него дел завтра много. Скорей бы уж в норму прийти да работать начать… Надоело на одном месте сидеть, правда.
– Ну, так от тебя же зависит… Выходи из своего угнетенного состояния, хватит уже! Между прочим, тебе и самому можно попробовать за руль сесть… Машину полгода назад отремонтировали после аварии, а ты… Ты боишься, да?
– Нет, не боюсь. Может, ты и права. Надо попробовать за руль сесть. Это мне ходить пока трудно, а сидеть за рулем я смогу. Наверное…
– А давай без «наверное»! Говори себе просто – я смогу! Давай начинай в жизнь входить потихоньку. Шажок за шажком. Под лежачий камень вода не течет, Филипп. А я всегда рядом, ты же знаешь. И мама твоя… И моя мама, и наша доченька… Мы же одна семья, Филипп! Давай, давай…
После того разговора прошел месяц, и он чувствовал, что его меланхолия начинает отступать потихоньку. Пустота внутри замещается желанием жить, делать что-то. И видел, как Алиса тихо радуется, наблюдая за ним, – как он подолгу занимается на тренажерах, как играет с Яночкой, как изъявляет желание помочь по хозяйству Кларе Георгиевне. А когда он задумывается надолго и уходит в себя, Алиса огорчается и старается растормошить его любыми способами:
– Смотри, я сегодня маникюр себе сделала, правда, красиво? А назавтра в салон записалась… А еще девчонки меня на шопинг звали, да я отказалась.
– Почему? Сходила бы…
– Нет, это потом. Вот начнешь работать, тогда…
– У нас что, с деньгами туго?
– Нет-нет, не в этом дело… Сережа все время мне на карту деньги скидывает… Просто я хочу, чтоб ты сам зарабатывать начал, понимаешь? Хочу мужнины деньги тратить. Я тебе жена или кто?
Последнюю фразу она произнесла очень игриво, глянув на него исподлобья. Он улыбнулся, кивнул. Еще и Яночка подбежала, ухватила его за колени, посмотрела ясными глазками снизу вверх:
– Папочка, ты мне книжку про Винни-Пуха почитаешь? Мне мама вчера такую книжку купила!
– Хорошо, доченька, почитаю…
Сели с Яночкой в одно кресло, начал читать. И вдруг скребнуло внутри что-то, отозвалось неясной тревожностью. Ведь он уже читал эту книжку, да… Другой дочке читал, Миечке…
И остановился посреди фразы, испугавшись. Как, как он мог забыть? И не забыть даже, нет… Он помнил все, что с ним было раньше, просто не хотел в это «раньше» заглядывать. Вернее, не мог… Духу не хватало, сил не хватало. А может, просто не получалось… Пустота, скопившаяся внутри, заглядывать туда не пускала. Или он сам себе придумывает оправдание? Мол, если Катя не позвонила ни разу, значит, и не хотела о нем больше ничего знать? Ведь это у него в телефоне пропал ее номер, а у нее должен был сохраниться! Но она не позвонила, не позвонила!
Но это ее решение, в конце концов. Миечка тут при чем? Миечка – его дочь! И он должен был о ней заботиться все это время! Хотя бы Сережу мог попросить, чтобы деньги на Катину карточку пересылал…
Да, надо съездить в контору, поговорить с Сережей. И вообще… Пора начинать жить, Алиса права. Сегодня же сядет за руль, попробует немного проехаться! А завтра же – в контору… Как они там без него?
– Пап… Ну что ты остановился? Читай! Что ослик сказал Винни-Пуху? Куда делся его хвостик?
– Да, доченька… Сейчас почитаем. Только недолго, ладно?
– А почему недолго?
– У меня еще дела есть. Хочу на машине прокатиться немного.
– А меня с собой возьмешь?
– Нет, доченька. В другой раз, ладно?
– А мама тебя отпустит?
– Конечно! Она даже рада будет, я думаю.
– Ну ладно…
Когда надевал в прихожей кроссовки, услышал испуганный вопрос Клары Георгиевны:
– Куда ты, Филипп? Куда ты один? Подождал бы Алису, она скоро придет…
– Мне лучше одному, Клара Георгиевна. Так надо. Сколько уже можно, пора начинать жить без поводыря.
– Да какой же она тебе поводырь? Она жена тебе, между прочим!
– Вот именно – жена. А не поводырь. Пойду, попробую сам на машине проехаться. Пора уже. Засиделся.
– Ой, так давай хоть я с тобой, что ли… Страшно тебя одного отпускать! Да и Алиса меня заругает, что тебя отпустила! Да и вечер уже… Может, утра дождешься, тогда и поедешь?
– Нет, Клара Георгиевна. Все, я ушел… – проговорил он решительно, беря с полки ключи от машины. – За Яночкой присмотрите.
Конечно, было немного страшновато идти одному. Отвык. Ноги дрожали, голова кружилась слегка. Но он должен, должен! Тем более, что тут идти? Вот же она, его машина, стоит во дворе на стоянке.
Сел на водительское сиденье, отдышался, утер со лба холодный пот. Повернул ключ зажигания, и машина завелась радостно, будто приветствовала его за смелость. А что, и впрямь смелый поступок – для самого себя… Такое чувство, будто подвиг совершил! Будто жить начал.
Посидел еще немного и выехал со двора. Еще сам себя похвалил – полет нормальный. Правда, руки на руле немного дрожат, но это ничего, руки тоже привыкнут.
На большую дорогу выехать не решился, проехался по маленьким улочкам. Там, где народу поменьше. Господи, как хорошо-то! Как здорово! Он едет на машине, сам едет! И руки больше не дрожат, лежат на руле уверенно и спокойно! Он молодец, молодец… А завтра утром снова сядет за руль и на работу поедет! Сюрпризом заявится! Вы не ждали, а вот он я! Живой и здоровый!
Когда въехал во двор, увидел, что Алиса стоит у подъезда, нервно сжав ладони. Увидела его, выдохнула. Поставил машину на место, подошел к ней, улыбаясь:
– Вот, решил попробовать сам проехаться… У меня все получилось, Алиса!
– Да… Слава богу, конечно… Да только я чуть с ума не сошла, Фил! Мне мама сказала, что ты сам ушел… Я так испугалась… И ей выговор сделала, что тебя одного отпустила!
– А ты пугайся больше. Я все теперь буду делать сам. Завтра утром в контору поеду, надо начинать работать. Да ты же сама этого хотела, Алис!
– Да, я хотела… Но все равно боюсь за тебя… Ты еще очень слаб, Филипп. Может, завтра еще не поедешь никуда? Что-то мне страшно… Или давай я вместе с тобой поеду?
– Ну что ты, перестань… Я вполне нормально себя чувствую. И в конце концов – я мужик или кто? Пора уже к самому себе возвращаться! Ты ж сама этого хотела, Алис!
– Ладно, ладно, не ворчи… Пойдем лучше домой, там мама тоже с ума сходит от тревоги. Мы же любим тебя, потому и волнуемся, и боимся…
Конечно же, Алиса умолчала о том разговоре, что давеча произошел меж ней и Кларой Георгиевной. Когда Алиса проговорила осторожно:
– Мам… Я так боюсь, что он узнает обо всем… Что мы с тобой сделали… Боюсь, не простит мне…
– А что ты такого сделала, скажи? Какое такое преступление совершила? Что у мужа в телефоне номер любовницы стерла? Так на то ты и жена, чтобы любовницу из его жизни устранить, ты право имеешь! Видишь, она даже не проявилась больше ни разу, будто ее и вовсе не было!
– Так она думает, что Филипп умер… И он мне не простит, когда правду узнает…
– А при чем здесь ты? Ведь это я ей сказала, что он умер, а не ты! Пусть меня и не прощает! Уж я переживу как-нибудь, ничего! Да я думаю, что он уж забыл ее давно, успокойся. Столько времени прошло… Да и совесть ему не позволит снова с ней все начать… Ты столько для него сделала, ты на ноги его подняла! И все это в ущерб себе, между прочим! Посмотри, на кого похожа стала, ведь страх смотреть! Совсем себя забросила! Не, не вспомнит он про нее, я думаю… Что было, то быльем поросло, в прошлой жизни осталось. Считай, Филипп твой совсем другой человек…
– Но тетя Роза говорила, что у него там ребенок, мам.
– Ой, да подумаешь, чего там Роза насплетничала! А даже если ребенок, то что? Кому это ребенок мешал бросить любовницу? Мужики – они ж такие сволочи по природе… Думаешь, у твоего папочки любовницы с ребенком не было? Он тот еще ходок был…
– Это правда, мам? Неужели у меня где-то есть брат или сестра?
– Да бог с тобой… Какие еще брат да сестра? Опомнись! Ты одна его законная дочь, а другие незаконные обойдутся! Их матери знали, на что шли… Говорю же тебе – все мужики сволочи и эгоисты, они больше о своем комфорте заботятся! И если женщина решает родить от женатого, значит, ей так надо, значит, какие-то свои проблемы решает. Например, для себя ребеночка хочет. Или про тот же пресловутый стакан воды в старости думает. А мужики – не бабы, они не шибко без детей страдают. Поверь мне. Ну есть где-то и есть, и пусть растет себе на здоровье.
– Ну, не все, мам… Филипп не такой… И я все время боюсь чего-то, понимаешь? Боюсь его потерять. Я ведь только тогда поняла, как он мне нужен, когда все это случилось. Поняла, как сильно люблю его. И себя прежнюю ненавижу просто! Такая идиотка была…
– Да нормальная ты была! По крайней мере, красивая да здоровая. А сейчас – на кого ты стала похожа? Все соки сама из себя вытянула!
– Зато Филиппа подняла на ноги, мам. А красота – дело наживное. Да и ерунда все это, если честно… Главное, я поняла, как это важно – самой любить.
– Ну так и люби на здоровье, кто ж тебе мешает? И не бойся ничего. Считай, что ты в этой войне выиграла.
– Любовь – это не война, мам…
– Да еще какая война, что ты! Кто сильнее да хитрее, тот и выигрывает! Каждому свое, как говорится. А кто лезет в чужую семью, тому и поделом… Того и обмануть можно, не грех это. И все, и перестань даже думать об этом! Лучше собой займись, чтобы муж глядел на тебя да радовался. И не думал ни о ком больше. Поняла меня?
– Да, мам. Наверное, ты в чем-то права. Пусть будет так, что ж… Все равно обратно уже не повернешь, что сделано, то сделано. Ладно…
* * *
На другой день Филипп приехал в офис. Его не ждали, конечно же. И оттого встреча была бурной и радостной. Первой его увидела Аглая, распахнула глаза, прижала ладони к губам и застыла.
– Я что, похож на изваяние? Але, Аглая… Не бойся, это я! Если не веришь, можешь меня потрогать!
Аглая пискнула и проговорила неуверенно:
– Ой, Филипп Аркадьевич… Как хорошо, как я рада… Нет, я глазам не верю! А вы мне сегодня во сне снились, кстати!
– Надеюсь, я тебя там не обижал?
– Нет, что вы, наоборот… Мы с вами во сне танцевали.
– Ух ты… Здорово! И кто кого перетанцевал?
– Я уже не помню… Но во сне мне так классно было! Я потом все утро про вас думала. Прихожу на работу, а тут вы!
– Может, тогда потанцуем, Аглая? – со смехом спросил он, протягивая к ней руки.
– Ой, да ну вас… – Она махнула ладошкой, застеснявшись. И снова затараторила радостно: – Ой, как здорово, что вы пришли! Вы что, уже работать будете, да?
– Ну, сразу и работать… Дай хоть оглядеться-то! Как тут у вас дела, все по-прежнему? А где народ?
– Так на месте все… И Сережа, и Лева… И Таисия тоже…
– А кто такая Таисия? Я не в курсе, прости.
– Ой, да вы же не знаете… Сережа вам, наверное, не сказал! Дело в том, что Лидия Константиновна заболела… Ей операцию сложную делали… И она попросила Сережу, чтобы он на ее место взял ее дочь, Таисию. Вам Сережа не сказал, чтобы лишней информацией вас не загружать, наверное! А Таисия, она молодец… У нее все получается, правда!
– Да хорошо, хорошо… Только зря мне не сказали про Лидию Константиновну, зря. Может, ей помощь нужна?
– Так Сережа все организовал, что нужно… Он так старается, что вы!
– А чего ты так страстно его защищаешь? У вас что, роман?
Аглая снова распахнула глаза – на этот раз от возмущения, проговорила вполне искренне:
– Да вы что, он ведь женатый! Какой роман, что вы! Ой, надо же всем сказать, что вы пришли… Я сейчас в магазин сгоняю, шампанского куплю по такому случаю! И тортик!
Она выскочила за дверь так рьяно, что он и сказать ничего не успел. И тут же в приемную привалили все – и Сережа, и Лева, и новенькая Таисия. Она была совсем девчонка, но вид имела строгий. Губки бантиком, бровки домиком. Деловая такая вся. Он и не знал, что у Лидии Константиновны дочка есть… По крайней мере, она никогда о ней не рассказывала.
Приветствовали его с радостью, но разглядывали исподтишка с интересом. И этот интерес был вполне понятен – какой он теперь, шеф? Вдруг изменился, вдруг от прежнего доброжелательного начальника ничего не осталось? Мало ли как несчастье человека меняет?
– Надо отметить твое возвращение, шеф… – деловито предложил Сережа. – Сегодня как раз более-менее свободный день. Где-то у меня хороший коньяк был заныкан…
– Так Аглая уже побежала за шампанским! Мне пока коньяк нельзя, Сереж… Тем более я за рулем.
– Ну ладно, в другой раз… Пойдем к тебе в кабинет, поболтаем? А девчонки с Левой пока тут с застольем посуетятся… Лев, ты не обидишься, если я шефа уведу?
– Да ладно… Какие могут быть обиды. – Лева непринужденно улыбнулся. – Иди, докладывай, как ты тут нами руководил…
Когда зашли в его кабинет, Сережа проговорил тихо:
– Никто за твоим столом не сидел… Остерегались как-то. Аглая всех убедила, что примета плохая… Я ж говорю, что она к тебе неровно дышит!
– А ты не ревнуй, не ревнуй! Ревность плохо влияет на мужское здоровье, между прочим! – со смехом ответил Филипп, садясь за свой стол и проводя ладонью по столешнице. И вздохнул тут же удивленно: – Надо же, а я ведь по работе соскучился… Только сейчас это понял.
– Это ничего, что я Таисию на работу взял? Ты не против?
– Да нет… Только я не знал, что у Лидии Константиновны дочь есть. Я думал, она совсем одна…
– Это не ее дочь. Это дочь ее мужа, с которым она еще по молодости развелась. Он ее сам нашел, попросил протекции… Представляешь, гад какой, а? Сам ее бросил, ушел к другой и даже не вспомнил о бывшей жене ни разу. А как приспичило – с просьбой в ноги кинулся. А наша Лидия Константиновна такая добрая душа, сразу откликнулась. Причем с радостью. Наверное, она его любила… Иначе я понять не могу – зачем…
– Да, Сереж. Нам не понять. Женская душа – большая загадка.
– И мне еще тебя надо кое о чем спросить… – неловко проговорил Сергей, отводя глаза. – Мне просто покоя это не дает, понимаешь? Может, и не надо спрашивать, конечно…
– Так спрашивай, чего ты скромничаешь, как барышня! Что за реверансы такие – надо, не надо?
– Ну хорошо, я спрошу… Вернее, все расскажу, как было. Ну, в общем…Где-то через месяц после того, как ты в аварию попал, приходила ко мне одна женщина… Она заявила, что у тебя есть еще одна дочь, и просила зафиксировать этот факт юридически.
– Да? Эту женщину Катей зовут, Сереж? – Он подался чуть вперед, нервно сглотнув.
– Нет, не Катей… Она по-другому представилась. Галина… Отчество не помню уже…
– А, это Галина Никитична, ее мать…
– Да, точно! Галина Никитична! Знаешь, у нас такой странный разговор получился… Она почему-то все твердила о праве ребенка на наследство. Я сначала не понял, о каком наследстве может идти речь… Все это странно так было… У тебя что, есть вторая семья, да? С ребенком? И почему они думали, что ты умер? Или ты сам так решил? Ну… Чтобы они думали, что ты умер?
– Нет, какие решения, что ты… Я в то время полуживой был, какие решения… И сам ничего не понимаю… И что ты ей сказал, Сереж?
– Да так и сказал, что ты живой, что ни о каком праве на наследство не может идти речи. А женщина так удивилась… Молчала долго, потом еще переспросила – точно живой? И пробормотала еще что-то, я не понял… Мол, зачем же они так, сволочи… Странная женщина, правда. Кого сволочами обозвала – непонятно. Потом встала и ушла, ничего больше не сказав. И все… Больше здесь не появлялась.
– Почему ты мне об этом сразу не рассказал, Сереж?
– А что, надо было? Я подумал – не стоит тебя беспокоить… Не в том ты состоянии был…
Сережа еще говорил что-то – он уже не слушал. В голове билась только одна мысль – Катя думала, что он умер… Ведь если Галина Никитична явилась сюда за «наследством», значит, тоже полагала, что он умер? И Катин номер почему-то исчез из памяти телефона. Что это? Чьи-то злые шутки? Как странно… И эту нехорошую странность надо разрешить. Немедленно разрешить! Да, почему он раньше не сделал этого, почему?
Встал из-за стола, проговорил тихо:
– Я пойду, Сереж… Пора мне. Пока…
– Подожди! Как это – пойду? Мы же посидеть хотели… Вон Аглая за шампанским умчалась…
– В другой раз, Сереж. В другой раз.
– А когда тебя ждать на работу?
– Скоро. Скоро я начну работать… Может, с понедельника. А пока мне надо уйти… Извинись там перед ребятами, ладно?
Быстро вышел на улицу, столкнувшись на крыльце с Аглаей. Она спросила обиженно:
– Вы куда, Филипп Аркадьевич? Мы же хотели отпраздновать…
– В другой раз, Аглая. В другой раз. Извини…
Сел в машину, повернул ключ зажигания, но тронуться с места не успел. Мама позвонила. Голос был очень взволнованный.
– Ты где, сынок? Алиса сказала, ты уехал…
– Ну да, уехал… А что?
– Сам уехал? За рулем?
– Ну да…
– О господи… А как ты себя чувствуешь, скажи?
– Да нормально я себя чувствую, мам! Я здоров! Не переживай! Вот собрался в Синегорск ехать. Кстати, я спросить у тебя хотел… Только не знаю, как правильно вопрос сформулировать…
– А ты лучше приезжай ко мне сейчас. Здесь и спросишь. Так лучше будет.
– Может, потом, мам?
– Нет. Сейчас. Пожалуйста, сын. Мне тоже надо с тобой поговорить… Пока ты никуда не поехал. Пожалуйста…
– Хорошо. Я еду, мам. Даже странно, что ты так настаиваешь.
– Давай! Жду тебя!
Зайдя в квартиру матери и усевшись за кухонный стол, он проговорил почти сердито:
– Мам, ты не суетись… Я ни есть, ни пить не хочу. Садись, мам… И объясни мне, пожалуйста… Почему Катя считала, что я умер? Кто ей такое сказал?
– Я не знаю, сынок… Я правда не знаю… Может, она звонила в больницу, и там что-то напутали? Всякое же бывает…
– Да, всякое бывает. Я сейчас поеду к Кате и сам все узнаю. Давно пора было это сделать.
– Не надо, сынок. Не езди никуда. Я прошу тебя. Я тебя за этим и позвала, чтобы отговорить. Ну зачем, зачем ты туда поедешь? Ты только жить начал… Зачем ворошить все сначала, скажи? И об Алисе подумай… Она же столько для тебя сделала! Да она подвиг настоящий совершила, на ноги тебя подняла! Ну куда ты, сынок? Ты подумал о том, что, если вернешься в прошлое, это будет подлостью по отношению к ней?
– Но мам… Я не могу иначе…
– Можешь! Очень даже можешь! В конце концов, пора выбрать для себя одну жизнь и одну семью! Невозможно всегда раздваиваться, тебя так надолго не хватит! И вообще… Надо слушать знаки судьбы… Тебе же сама судьба приказала – живи по-другому! Разве ты это сам не понял, сынок?
– Но у меня там дочь, мам… Я же не могу бросить дочь, забыть о ней…
– Посылай дочери деньги! Все так делают, не ты первый, не ты последний!
– От кого посылать? От умершего папаши?
– Ну да, ты прав… Как-то странно будет выглядеть…
– Странно. Если не сказать больше. Хотя ведь Катина мать знает, что я жив… Стало быть, и Катя знает.
– А давай я сама к твоей Кате поеду? Поговорю с ней, объясню все… Скажу, что девочку мы не оставим… Заодно и с внучкой познакомлюсь, хоть и при таких странных обстоятельствах…
– Нет, мам, это нечестно. Я сам должен Катю увидеть, сам должен поговорить с ней.
– Да при чем тут твоя честность или нечестность, Филипп? Все же кончится тем, что ты опять запутаешься, понимаешь? Будешь метаться туда-сюда… И никому твои метания счастья не принесут, ни Алисе, ни Кате. По-моему, честнее сделать выбор и жить с ним дальше. И судьба этот выбор за тебя уже сделала, между прочим. Алису тебе в руки дала. Другую Алису, любящую и преданную. И ты не имеешь права…
– Я поеду, мам. Я должен поговорить с Катей. Я должен увидеть дочь. Я должен, понимаешь?
– Ты ничего никому не должен. Успокойся и не волнуйся. Тебе нельзя волноваться. И если все-таки решишь ехать в Синегорск, то не сегодня… Ты устал, руки дрожат, я же вижу. Тебе с непривычки долгим покажется путь. Поезжай сейчас домой, отдохни, подумай. Утром решишь, что тебе делать, как быть… Любое решение надо принимать на свежую голову, ты это прекрасно знаешь. Хочешь, я сейчас позвоню Алисе и она приедет за тобой сюда?
– Нет, не надо. Я сам… И ты права, я устал с непривычки. А завтра я все равно поеду!
– Хорошо, хорошо… А сейчас поезжай домой, только осторожно.
– Хорошо, мам…
Алиса уже ждала его у подъезда. Наверняка мама позвонила и предупредила ее – встречай… Бросилась к нему, спросила испуганно:
– Как ты? Устал?
– Да нормально все, Алис… Для первого дня самостоятельной жизни вполне нормально!
– Ну и хорошо… Идем домой, Яночка без тебя капризничает. Привыкла, что папа дома, а тут вдруг взял и исчез.
Остаток дня он провел дома. Играл с дочерью, отвечал на вопросы Клары Георгиевны, смотрел телевизор. Куда-то уходила и приходила Алиса, и вся эта круговерть проходила будто мимо него, будто он был просто зрителем этой благополучной семейной жизни. А в голове крутилось одно – завтра надо в Синегорск ехать… Надо, надо… Обязательно надо.
Или не надо? Может, он и впрямь ничего никому не должен, как давеча мама сказала?
Вообще, довольно подленькое это расхожее выраженьице – «никто ничего никому не должен». Если на нем зациклиться, все вопросы можно решить походя, одним щелчком пальцев. А если ты так не можешь – одним щелчком? Что делать тогда? Компромиссы себе придумывать?
А хотя бы и компромиссы… Ведь существуют они в любом трудном положении, в любом выборе. Вот и он должен найти свой компромисс. То есть выбрать все так, чтобы никого не обидеть. Но разве это возможно – никого не обидеть? Или стремление никого не обидеть и делает в конечном итоге из благожелателя злого обидчика? Благими намерениями вымощена дорога в ад?
Вернувшаяся к вечеру Алиса встала перед ним, покрутилась кокетливо. Потом протянула разочарованно:
– Фил, ты что… Ты смотришь на меня и не видишь… А у меня прическа новая, между прочим! Я так старалась, а ты не заметил даже!
– Я вижу, Алис. Я вижу… Тебе очень идет…
– Да что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь, да? Глаза у тебя какие-то неприкаянные. Будто о чем-то думаешь все время.
– Нет, нет… Все хорошо, правда.
– Но я же вижу… Я так стараюсь тебе понравиться, а ты… Знаешь, иногда мне и впрямь кажется, что ты меня больше не любишь.
– Не говори ерунды. Люблю, конечно. Ты и сама это прекрасно понимаешь. И всегда любил, и сейчас люблю.
– И я тебя тоже очень люблю, Фил… И я так счастлива… Как никогда раньше не была счастлива!
Алиса улыбнулась, глянула на него кокетливо. Подошла к зеркалу, небрежным жестом поправила прическу. И тут же снова повернулась к нему, проговорила радостно:
– А еще я сегодня платье новое купила! Хочешь, покажу?
– Покажи…
Алиса убежала в спальню переодеваться в новое платье, а он снова задумался, ушел в себя. Выходит, он Алису предаст, если завтра поедет к Кате? Сам факт этой поездки будет предательством? Алиса так счастлива сейчас… И так много для него сделала… А он будет неблагодарным?
Но он должен увидеть Катю, должен. Хотя бы для того, чтобы завершить отношения. И решить вопрос, как он будет помогать ей растить дочь. Ведь в этих намерениях нет никакого предательства, верно? Надо просто закрыть гештальт прошлой жизни… Достойно закрыть, а не прятаться за этим подлым «я умер»!
Этой ночью он почти не спал. Не мог. Встал очень рано, тихо собрался, чтобы никого не разбудить. Но когда открывал дверь, услышал за спиной голос Клары Георгиевны, бодрый и строгий, будто она тоже не спала и стерегла его:
– Ты куда, Филипп? В такую-то рань?
– У меня дела, Клара Георгиевна. Так надо.
– А Алиса знает про твои дела?
– С Алисой мы сами разберемся, Клара Георгиевна.
– Ладно, ладно, не психуй… Я в ваши дела не лезу и не собираюсь. Я ведь просто спросила, и все. Мне и без того Алиса выговаривает постоянно, что я тебя контролирую. А я ведь не со зла… Я просто хочу, чтобы ты понял…
– Что я должен понять, Клара Георгиевна?
– А то… Что не надо себя менять по копеечкам, только тогда счастлив и будешь… С одной бабой жить надо, одну и любить… Только тогда и живешь, когда у тебя душа целая, а не пополам разорванная. Уж прости, что я тебе говорю все это. Ладно, иди, решай свои дела… И помни, что мы тебя любим. И Алиса, и Яночка, и я тоже… Иди, иди…
Он даже не нашел, что ей ответить. Просто кивнул головой и вышел за дверь. И долго у него еще звучало в ушах, когда ехал по еще пустой об эту раннюю пору дороге – «с одной бабой жить надо, одну и любить… Только тогда и живешь, когда у тебя душа целая, а не пополам разорванная…»
* * *
Утро было солнечным, небо чистым. Так хорошо было ехать по утреннему шоссе… Правда, и волнительно было немного. Как-то его Катя встретит? Обрадуется? Или она забыла давно о нем? Ведь не позвонила ни разу… Хотя, как выяснилось, должна была знать, что он жив. Или Галина Никитична ей не сказала? А что, вполне может быть… От Катиной матери можно ожидать чего угодно.
И следом еще одна досадливая мысль появилась – ведь он вполне мог старое дело поднять, где Катя была ответчицей! А он ее защищал… Там наверняка и телефон Катин записан был. Почему, почему ему это в голову не пришло?
Ладно, теперь-то уж чего об этом думать… Теперь только встреча предстоит. С глазу на глаз. И с Катей, и с Миечкой.
А Миечка? Может, она тоже забыла его? Узнает ли? Вполне может и не узнать… Слишком уж перемены разительные в его внешности произошли. Все лицо в той злосчастной аварии посекло осколками ветрового стекла, врачам пришлось швы накладывать, ну а потом что получилось, то и получилось. Да что говорить – и он себя в зеркале с трудом узнаёт…
Чем ближе подъезжал к Синегорску, тем больше накатывало волнение. Когда остановил машину у Катиного подъезда, долго не мог выйти, сидел, пытаясь успокоить себя. Потом вспомнил – даже подарка для Миечки не купил… Придется идти без подарка. Но это не беда – потом можно вместе с Миечкой в магазин сходить, сама выберет, чего ей захочется.
Все, надо идти… Сколько можно сидеть и бояться. Ведь он ужасно боится, надо признать!
Вышел из машины, направился к подъезду. Хорошо, что женщина из двери вышла и можно не звонить в домофон. Поднялся на нужный этаж и сразу нажал на кнопку звонка Катиной квартиры, чтобы не мучить себя больше. Подождал, еще раз нажал. Прислушался. Ага, вот и шаги слышны…
Дверь ему открыла Галина Никитична. Смотрела долго, нахмурившись. Потом произнесла так буднично, будто они расстались только вчера:
– А, это ты… Ну проходи, коли явился… Проходи…
Галина Никитична повернулась, ушла в комнату. Он последовал за ней, спросил осторожно, садясь в кресло:
– А Катя дома, Галина Никитична?
– Ишь… Помнишь даже, как зовут меня. Не совсем, видать, память отшибло.
– Ну что вы… Как же я забуду… Вы не ответили – где Катя? Она скоро придет?
– Нет, не скоро. Уехала она.
– Куда уехала?
– Да тихо ты, не говори громко. В другой комнате Миечка спит. Или ты уж забыл, что у тебя дочка была, Миечка?
Галина Никитична усмехнулась нехорошо и продолжила, внимательно его разглядывая:
– А с лицом-то чего сделалось, оссподи… Встретила бы тебя на улице – не узнала… Совсем другой человек. Как себя чувствуешь-то, ничего? Может, тебе воды принести? Или чаю?
– Нет, не надо ничего. А куда Катя уехала? Надолго?
– Ишь ты… Катю ему подавай, стало быть… Вспомнил наконец про Катю, примчался! А только Катьке ведь сказали, что ты вроде как помер… Уж не с того ли света сюда заявился, а?
– Вы же все знаете, Галина Никитична. Вы были у меня в офисе, вы все знаете.
– Ну да, была… Правда, Катька не знает, что я туда ездила, она бы меня не пустила. А я хотела для Миечки… Чтоб ее тоже наследницей сделали, чтобы не обделили. Такой паренек со мной беседовал, грамотный, вежливый… Очень уж он удивился, когда я про наследство-то спрашивать начала! Говорит – живой он, что вы… Я тогда чуть с ума не сошла – как так живой, думаю? Если Катьке сказали, что ты помер?
– Но Катя знает, что я жив? Ведь вы ей все объяснили? Вы же должны были, правда?
– Ну, чего я кому должна, это мое дело. Да только знаешь, милок… Не стала я Катьке говорить, что ты живой. Она и не знает ничего. Так-то вот… Зря ты сюда заявился, милок, зря. Это еще хорошо, что ее дома сейчас нет…
– Но почему? Почему вы ей ничего не сказали?
– А зачем? Пусть так и думает. Да она и привыкла уже… Смирилась… Уж прости, но я так решила – не говорить. Так надо было, и все тут.
– Странное решение, Галина Никитична… Я вас понять не могу. Зачем?!
– Да говорю же тебе – так надо было!
– Кому надо?
– Катьке и надо. Потому что умер и умер, и не мучаешь ее больше. Неужели не понятно?
– Странно…
– Да ничего тут странного нет! Заладил одно – странно да странно!
– А кто ей сказал, что я умер?
– Так теща твоя… Она Катьке так и представилась – мол, я мать его жены. Катька же сразу в больницу рванула, как ей по телефону сказали, что ты в аварию-то попал. Там она ее и поймала. Помер, говорит, наш Филипп дорогой, ой, горе какое. Идите, говорит, отсюдова, не мешайте моей дочери горе переживать. И на похороны не приходите, не позорьте честное имя зятя. Так все и было, что еще скажешь…
– Клара Георгиевна?! Она так сказала Кате? Не может быть…
– Ну, уж не знаю, Клара у тебя там, не Клара… Как было, так и говорю. Мне тогда все равно было, кто про твою смерть Катьке сказал. Она так горевала, бедная! На моих глазах таяла, я уж думала, не вытяну ее… Видать, этой твоей Кларе соврать, что раз плюнуть, а моя Катька чуть вслед за тобой не отправилась. Любила она тебя сильно. И все исполнила, как теща твоя просила. И на похороны не поехала. Хотя о чем это я… Какие похороны, ты ведь живой оказался!
– И все-таки я не понимаю, почему… Почему вы Кате не сказали, что я жив?
– А чего ты сам ей не позвонил, а? С меня сейчас вон спрашиваешь, а сам? Очень интересно мне знать?
– Я не мог… Не в том состоянии был. Действительно, был между жизнью и смертью. Думал, не встану уже на ноги. А еще думал – почему мне Катя не звонит… Неужели не хочет? Забыла? Хотел сам позвонить, да обнаружил вдруг, что в телефоне Катин номер исчез…
– А куда ж он делся, интересно мне знать?
– Да сам не понимаю, правда. Просто исчез, и все.
– Зато я понимаю… Это ж ясно, как божий день. Наверняка бабы твои и в телефоне у тебя покомандовали. Если уж про твою смерть Катьке набрехали, то и номер телефона они же убрали. Что ж тут непонятного-то, милок?
– Да нет, что вы говорите… Этого быть не может…
– Да отчего же? Я бы на их месте так же сделала, к примеру. С глаз долой, из сердца вон. Все бабы такие, чего с них взять. Каждая за свое счастье борется, как умеет. А ты еще удивляешься – быть этого не может, ага! Да и не такое еще бывает… И ты на своих баб не серчай, их тоже понять можно было. Катька же для них кто? Подлая разлучница, вот кто. А тут такой случай представился… Нет, я бы точно так же сделала, честное слово!
Галина Никитична рассмеялась громко и тут же закрыла рот рукой, испугавшись. И прошептала испуганно:
– Миечку разбудила, наверное… Если она придет сюда, не говори ей, кто ты есть… Не надо…
– Но почему?!
– Потому! Потом объясню…
В коридоре уже слышалось шлепанье босых ножек, и вот уже Миечка появилась в дверях в обнимку с плюшевым зайцем. Личико сонное, капризное, рыжие пряди прилипли к щечкам. Увидела его, глянула на Галину Никитичну озадаченно:
– Кто это, бабушка?
Он разглядывал ее с бьющимся сердцем, не мог ничего сказать от волнения. Боже, как подросла… И глаза по-взрослому смотрят. Волосы совсем рыжие стали, и лицо осыпано веснушками. Солнечная такая девочка, его дочка…
– Дядя, ты кто? – снова спросила Миечка, разглядывая его с интересом.
Дядя, значит… Не узнала его дочка. Не помнит. Все-таки сильно он изменился, если не помнит.
Потянул к ней руки, хотел сказать – я это, мол, Миечка, папа твой, – но был остановлен сердитым возгласом Галины Никитичны:
– Миечка, иди оденься сначала! И умойся, и волосики причеши! Что же ты такая лохматая к гостю вышла? Что дядя подумает про тебя? Иди, Миечка, иди… Нам с дядей еще поговорить надо! Не мешай нам, ладно? Телевизор включи, мультики посмотри…
Миечка кивнула покладисто и ушла, спорить не стала. Да и чего спорить? Подумаешь, дядя какой-то…
Видимо, растерянность на его лице была такой сильной, что Галина Никитична произнесла с давешней злой насмешливостью:
– Эка, как тебя покоробило-то… Не понравилось, что я тебя дядей назвала, да?
– Не понравилось, Галина Никитична. Почему вы не дали мне поговорить с дочерью? Какой же я ей дядя? Я же отец!
– Нет, а ты как хотел, интересно? Ты столько времени в ее жизни не появлялся и ждешь, чтобы все красиво было, как в кино, да? Ах, папочка родненький приехал, про меня вспомнил? Да она даже и не узнала тебя, сам видел! И не надо ей тебя узнавать, и незачем!
– Да почему вы так решили, интересно? Почему вы за нас с Катей пытаетесь все решить?
– А что, я права не имею, по-твоему? Нет уж, милый… Лес рубят, щепки летят. Катька мне дочь родная, и я ее в обиду не дам. И Миечку в обиду не дам. А уж какими методами – это мое дело, советоваться с тобой не буду. Да и кто ты такой, чтобы я с тобой советовалась? Я ведь юлить не умею, я что думаю, то и говорю! Это ты у нас интеллигент мягкотелый, не можешь выбрать, к какой бабе под бок прибиться, а мы люди простые, у нас все с размаху, если да – то да, а если нет – так нет!
– Но я же все равно отец Миечке… Этого факта вы отрицать не будете? И вы не имеете права за нас что-то решать!
– Да какой ты отец, господи…
– Как это – какой? Что вы этим хотите сказать?
– А то и хочу…
Галина Никитична подобралась вдруг, глянула на дверь комнаты, проговорила тихо:
– А пойдем-ка на кухню, там и поговорим… Если уж тебе так захотелось правду узнать. Сам напросился. Пойдем на кухню, я там дверь закрою, не слышно будет. И Миечка не услышит…
Он послушно побрел за ней на кухню, чувствуя, как в груди разливается нехорошее предчувствие – что Галина Никитична может ему такое сказать… Однако она вовсе не торопилась с началом разговора, приказала ему коротко:
– Садись, чаем тебя напою! Пирог еще у меня есть с картошкой, сейчас разогрею…
– Спасибо, не надо ничего, Галина Никитична. Лучше объясните мне…
– Да ладно, не торопи меня! Дай с духом собраться! Мне ведь тоже нелегко вот так взять и тебе выложить всю правду! Посиди, помолчи немного…
Она суетливо двигалась по кухне, наливала чай, разогревала пирог в микроволновке. Лицо ее было напряжено, губы сжаты в полоску. Наконец, села напротив него, придвинула ближе тарелку с куском пирога:
– Ешь… Ты ж раньше любил мою стряпню, помнишь? И не обижайся на меня, что шибко сурова с тобой, уж какая есть, такая и есть. Уж больно много горя ты нам принес… И я тебе сейчас признаюсь как на духу… Когда Катька сказала, что ты вроде как помер, я даже не то чтобы обрадовалась, а как будто легче мне стало.
Она тут же перекрестилась истово, пробормотала быстро:
– Прости меня, господи, за такой грех… Прости, господи…
Закрыла глаза, сложив ладони ковшиком у лица, помолчала немного и продолжила:
– Я ж Катьке тогда поверила, что ты помер. Как есть поверила. И начала думать, как бы для Миечки от тебя взять чего, то бишь от наследства урвать. Ты ведь мужик небедный, правда? Хотя и не имела я права ни на что претендовать, а все равно меня словно черт понес! Поехала к тебе в контору… Ну, ты и сам все знаешь, я уж тебе про свою поездку рассказала. Потом домой возвращалась да все думала, все решала, что же дальше-то – сказать Катьке, не сказать, что ты живой… И решила не говорить. Зачем ей еще одно потрясение переживать? Она и без того кое-как на ноги встала. Так и не сказала ей, уж прости. Она так и думает, что ты помер. Поминки тебе через сорок дней устроила, представляешь? Плакала весь день… А я смотрела на нее и думала – поплачет да перестанет. А меня Бог простит за такое, я же мать, я добра своему ребенку хочу. Бог же все видит… Время пройдет, Катька оклемается да забудет. Время, оно ведь все раны лечит. Да и то – хватит уж ей маяться, жить пора. Нормально жить, как все бабы живут. А то эта любовь у нее была, как болезнь… Должна же она когда-то от нее вылечиться! И слава богу, что ее сейчас дома нет… А то увидела бы тебя живым – свихнулась бы разумом.
– А где, где она сейчас? На работе?
– Да говорю же – в отъезде она… И вообще, она здесь больше не живет.
– А где?
– У мужа своего живет.
– Катя вышла замуж?!
– Ой, надо же, как удивился! – язвительно произнесла Галина Никитична, хлопнув себя по коленкам. – Да, замуж вышла, а ты как думал? Вон фотография свадебная на стене висит, видишь?
Он глянул, куда показала рукой Галина Никитична. На фотографии в рамке была Катя, улыбающаяся, вполне счастливая. Склонила голову к плечу крепкого парня, смотрела в объектив своим фиалковым взглядом.
– Ну что, поглядел? – снова спросила Галина Никитична. – Или ты думал, что она всю жизнь по тебе будет убиваться да поминки справлять раз в год? Нет, милок… Знаешь, как в том анекдоте – умерла так умерла…
– И за кого она вышла замуж? Кто это на фотографии?
– Да за Алешку и вышла, давнего своего воздыхателя. Она ж у меня девка красивая, много парней за ней увивалось. Алешка-то всегда ее любил, еще со школы… Она в армию его провожала, ждала честно. А он еще по контракту в армии-то остался, хотел на квартиру денег скопить… Чтобы потом жениться на Катьке, чтоб было, куда ее привести. Только Алешка вернулся, только у них с Катькой все наладилось – а тут ты появился, как черт из табакерки! Адвокат хренов! Да если б я тогда знала, чем все это закончится, я б тебя и близко к Катьке не подпустила! Я ведь сама, чтоб Катьку спасти, тогда постаралась ей хорошего адвоката найти… То-то и обидно, что сама… Откуда ж я знала, что она к тебе так присохнет? Будет ждать тебя, только этими редкими встречами и жить… И Алешка тоже страдал, когда она ему решительный поворот от ворот дала. Он Катьку шибко любил… И сейчас любит, чего уж.
– А давно она замуж вышла?
– Да не, недавно совсем… Они с Алешкой уехали к его родне в Питер, Миечку вон на меня оставили. Алешка Миечку-то удочерил, кстати…
– Но как же он мог ее удочерить, Галина Никитична? Ведь я отец…
– Да никакой ты не отец, успокойся.
– Ну, зачем же вы так говорите…
– А я знаю, что говорю. Не отец ты ей. Да и сам не видишь, что ли? Миечка на тебя совсем не похожа. Она рыженькая, в Алешку. Он в детстве тоже рыжий был.
– Но ведь это еще ни о чем не говорит, Галина Никитична! Мало ли что на меня не похожа!
– А ты не горячись, ты слушай давай. Катька ведь тест на отцовство делала, когда еще с тобой якшалась. Волосья с твоей головы остригла да в лабораторию отнесла. Сейчас ведь с этим просто, были бы деньги за тест заплатить… Так что ты вовсе не отец Миечке, можешь радоваться.
– А кто отец?
– Ну, ты совсем глупый, что ли? Алешка и отец… Любит он Катьку шибко, и вот дождался своего часа, выходит… Женился на ней. А из тебя какой отец, сам посуди? Ты так… Приехал, попользовался Катькиной любовью отчаянной да уехал. Думаешь, ей легко было сознавать правду, кем она для тебя приходится? Вот и бежала после тебя к Алешке… Чтобы совсем не пропасть, тоже его любви хлебнуть полной ложкой… Такое вот круженье несчастных любовей и получалось, как в пьесе какой. Сплошной винегрет. Ты у Катьки все силы забирал, она к Алешке бежала, чтобы его любовью насытиться да силы для жизни восстановить… Еще плакала потом да рассуждала, мол, если сколько в одном месте убудет, в другом столько же и прибудет. И наоборот… Так что все правильно сейчас получилось, не переживай. Все расставилось по своим местам.
– Но ведь Мия… Она тоже на меня чем-то похожа… Катя всегда говорила, что она на меня похожа!
– Ну да, что-то и от тебя есть, я разве спорю? Так бывает, говорят. Если баба сильно кого любит, то все крошечки от него ребенку передает. Даже если от другого мужика зачала ребенка. Уж как это получается, я не знаю… От бабьего желания много всяких чудес происходит, милок. Да ты ведь грамотнее меня, больше на это счет знаешь! Чего я тебя жизни учу!
Он сидел, слушал ее и не верил. Ерунда какая-то, честное слово. А вдруг она опять обманывает его? Нет-нет, этого быть не может… Чтобы Катя… Нет, в голове такое не укладывается!
– Что, не веришь мне, поди, да? – снова ехидно спросила Галина Никитична. – Думаешь, какая Катька бессовестная изменщица? Бегала от меня к другому? А должна была сидеть и ждать целыми днями да месяцами, когда я появлюсь, когда осчастливлю? Ведь так думаешь, да?
– Нет. Не думаю. Просто поверить не могу… Не получается у меня как-то…
– Что ж, понимаю. Но придется поверить, деваться некуда. А хочешь, я тебе тот самый тест на отцовство покажу? Чтоб ты уж не сомневался? Сейчас принесу…7d423c
Галина Никитична хотела встать, но он остановил ее жестом – не надо, мол. Отвернулся к окну, сидел молча, пытаясь вместить себя информацию. Галина Никитична вздохнула, проговорила тихо:
– Да ладно тебе, чего загрустил-то… Радоваться еще должен, что все так вышло, что Миечка не твоя дочь! Тебе же забот меньше! Живи теперь со своими бабами со спокойной душой. Ты перед ними не виноват ни в чем, выходит. Да ты пей чай-то, пей… Пирог вон ешь, а то совсем побледнел, смотрю. Поешь да уходи отсюдова, а то Миечка опять спрашивать начнет, что, мол, за дядя такой. Да и соседка ко мне должна прийти… Не хочу, чтобы она тебя видела, чтобы сплетничала потом. Живи себе дальше своей жизнью, а Катька будет своей жить.
– Хорошо, я сейчас уйду… Только скажите… Миечка теперь Катиного мужа считает своим отцом?
– Ну да… А как иначе-то? Она Алешку папой теперь называет… И он ее любит, как отец. Да все устроилось, не переживай… Все хорошо устроилось. Иди да будь счастлив. И не показывайся здесь никогда больше. Забудь…
Он кивнул, встал из-за стола, молча пошел в прихожую. Галина Никитична не стала его провожать, проговорила довольно буднично вслед:
– Дверь за собой захлопни… Счастливой дороги тебе! И прощай…
* * *
День уже был в самом разгаре, солнце держалось в зените, слепило глаза. Но он не замечал ничего, ехал так, будто внутри срабатывал автомат. И в голове никаких мыслей не было. И это было довольно странно после всей информации, которую он только что получил.
А потом вдруг понял – и хорошо, что мыслей в голове нет. И вопросов нет. И ответов на них тоже. И обид… И потому самообманом не надо заниматься – мол, я рад, что так все хорошо устроилось. Что можно жить дальше – свободным. Ничему он не рад! Просто надо смириться – как получилось, так и получилось. В конце концов, Катя достойна счастья, а у Миечки есть родной отец, который будет всегда рядом.
Конечно, маленький осадок в душе все же был – Катя обманывала его. Но он не имеет права ее судить. Потому что она его любила, честно любила. Да, утешалась как могла, потому что страдала, потому что прекрасно понимала, что любовь ее не взаимна. Хотя признаться в том, чья Миечка дочь, могла бы. Он бы понял… Хотя, если бы он знал об этом, то и ответственности перед Катей не чувствовал. Видимо, Катя хваталась за эту ответственность, как за соломинку…
Нет, а Клара Георгиевна какова оказалась, а? Взяла и объявила его умершим! Интересно, Алиса знала об этом ее коварстве или нет?
Надо будет спросить у нее. Хотя и не стоит… Что это изменит, в конце концов?
А вот потерять Миечку жалко. Привык считать ее дочерью. И это как удар под дых – узнать, что все не так. Что какой-то там рыжий Алеша на самом деле отец.
Ладно. Как получилось, так получилось. Галина Никитична оказалась права – жизнь все расставила по своим местам, все рассудила. Да и Клара Георгиевна была права, когда ему пыталась объяснить простые, в общем, истины… Что негоже человеку на две жизни раздваиваться, одной жизнью жить надо. Одной жизнью, одной семьей, какая бы эта семья ни была. Нельзя от одной женщины убегать, у другой спасаться. Нельзя себя разрывать надвое. За это судьба очень сурово наказывает, а может и вообще жизнь отнять. И радоваться надо, что он из этого наказания так легко выбрался, могло все и хуже кончиться. Ведь могло?
Вдохнул полной грудью и почувствовал, как вдруг легко стало. Будто вместе с выдохом ушла из него прежняя маета. И на ее место приходят намерения радостные и светлые. Да, да! Надо жить без маеты, надо жить просто. Не спешить, не бежать, не суетиться своим внутренним недовольством и обидами, не разрывать себя пополам. Не искать какие-то компромиссы, из которых бывает так трудно выкарабкаться, а порой уже и невозможно это сделать. Надо просто жить…
Протянул руку, настроил приемник на свою любимую радиостанцию. И вдруг услышал ту же песню, что слушал когда-то по дороге в Синегорск. Или из Синегорска… Не важно, в общем… Те самые простые слова, которые так поразили его своей правдой:
Собираюсь жить! Очи видят свет,
Сила есть, и ум не теряет нить…
Сколько уже лет, сколько долгих лет
Собираюсь жить, собираюсь жить!
Собираюсь жить! Сборам нет конца.
Собираюсь все и не соберусь…
Господи, как страшно упустить время… Растратить его на никому не нужную маету. На обманы, на заячьи прыжки, на трудности выбора. Страшно, страшно…
И потому – не надо собираться жить. Надо просто жить. Одной жизнью жить. С одной женщиной. Пусть эта жизнь и кажется тебе невозможно трудной. Жить, просто жить…