Глава 15 Собрание

Читательскую карточку на седьмом этаже мне оформили по студенческому и без очереди, а проездной на сентябрь я купил в окошке рядом с вестибюлем, куда меня отправила библиотекарша: три пятьдесят для студентов.

Итого, к половине третьего дела были переделаны и все бумаги оказались на руках. Студенческий и проездной я убрал во внутренний карман, к трубке, а читательскую карточку решил положить в секретер к остальным документам, потому что таскать ее по городу было незачем.

В комнату я поднялся около трех, почти одновременно с Кантемиром, а за стенкой уже громко переговаривались оба соседа — значит, все были в сборе. Денис заглянул к нам буквально через пару минут, не дожидаясь даже, пока позовут.

— Мужики, я в хозяйственный за тетрадями ходил, чайники там есть, два вида, — доложил он с порога. — Эмалированный подешевле и со свистком подороже. Пошли прямо сейчас? А то вечером собрание, и у вас завтра группа.

Спорить о деньгах в дверях никто не стал: чайник на четверых, все остальное каждый себе. Мне на свой стол нужна была лампа, потому что казенная стояла у окна, у Кантемира, а читать при верхнем свете, когда сосед уже спит, не выйдет. Илья собирался за мылом и тапками, а Денис, как выяснилось, шел с нами за компанию и чтобы показать, где что.

В хозяйственный магазин в цоколе мы спустились в половине четвертого. Народу там было не протолкнуться, у каждого второго прилавка стояли вернувшиеся с лета студенты с сумками, и все покупали одно и то же: мыло, зубную пасту, тетради, лампочки и прочие важные мелочи.

Что интересно, известные мне по прошлой жизни западные бренды почти отсутствовали, зато местных, вроде той же жвачки «Свежесть», в продаже было сколько угодно. Объяснялось это, впрочем, не только государственной поддержкой отечественного производителя, но и требованиями к иностранным компаниям: обязательное производство на территории Союза и адаптация торговых марок. В общем, никакого Head Shoulders, только «Чистые плечи».

У посудного прилавка продавщица выставила перед нами оба чайника. Кантемир глянул и кивнул на тот, что со свистком. Но Илья уже взял в руки дешевый, снял крышку, посмотрел на просвет и провел пальцем по донышку.

— Донышко ровное, а вот тут, — он показал на носик, — шов кривой. Потечет через месяц. Роман, глянь.

Посмотреть было на что: шов у носика и правда шел волной, а ручка сидела с перекосом. Я покрутил второй: у того и крышка садилась плотно, и ручка не болталась.

— Этот, — сказал я. — Свисток нам ни к чему, зато сделан по-человечески. Пять лет прослужит.

— Дороже же, — заметил Денис.

— На рубль на всех, — сказал Кантемир. — Мелочи.

Спорить никто не стал, и свистковый экземпляр был одобрен.

Себе я выбрал простую настольную лампу с металлическим абажуром и длинным шнуром и проверил, как ходит выключатель. Денис купил себе мыло, шампунь и плечики, Илья мыло и резиновые тапки для душа, и я выбрал такие же, потому что ходить в общий душ в домашних не хотелось.

Платили как договорились: за чайник вчетвером, по рублю с копейками, и Илья выложил свою долю первым. Кантемир на это ничего не сказал, только сложил сдачу в карман.

Потом я поднял вопрос насчет готовки.

— Иногда можно и самим что-нибудь пожарить, — предложил я, когда мы проходили мимо сковородок. — Картошки с луком, например, как те парни вчера на кухне. Только нужны сковородка и тарелки. Один раз купим — и пять лет можно.

Предложение готовить у князя и двух вчерашних школьников энтузиазма не вызвало: все трое считали, что заваривать чай — уже большое достижение. Удивительно, но о кофе никто не вспомнил, пока мы не зашли в продуктовый отдел по соседству, где Кантемир взял две пачки чая, того же, что вчера, с надписью не по-русски, а я снял с полки банку растворимого. Не привыкли к такому допингу еще эти юнцы.

— Он же горький и невкусный, Ромыч, — скривился Денис.

Хмыкнув, я взял банку себе, а к ней сахар и большую кружку. Освоюсь, возьму и турку с молотым.

— Ближе к сессии вернемся к этой теме, — сказал я, ухмыляясь.

И только на обратном пути я сообразил, что Денис назвал меня так же, как Пашка — Ромыч. Мелочь, а приятно.

В комнате я поставил новую лампу на свой стол, воткнул в розетку и включил. Комната не стала больше, зато свет в ней теперь был у каждого свой, и чтобы включить его, мне не требовалось даже вставать с кровати. Чайник Илья унес на кухню и поставил на нашу полку, приклеив к ней бумажку с номером блока.

Пока раскладывались, на улице нагнало тучи и по стеклу забарабанил монотонный, уже почти осенний дождь. Выходить наружу сразу расхотелось, так что ужинать мы все вместе пошли в столовую сектора — потому что для этого не требовалось выбираться наружу, а до собрания оставался час. На раздаче взяли котлеты с макаронами, а Кантемир так очаровал повариху, что она не пожалела подливки, да и котлеты подобрала покрупнее.

Денис, как всегда в своем репертуаре, за день успел перезнакомиться с половиной этажа и за ужином выкладывал нам все, что узнал.

— Собрание будет вести Марина из студсовета. Кстати, дежурства раздают сразу на две недели, и кто зевнет, тому достанется воскресенье. А еще про гостевые пропуска будут рассказывать, это вы, мужики, слушайте внимательно: тут без пропуска даже родную мать не пустят.

— Пустят, — сказал Илья. — Оформят и пустят.

— Оформят, — согласился Денис. — Только сначала полдня посидишь у дежурной.

Илья на этом закончил и вернулся к еде, а я задумался про задание системы.

Трубка пискнула в кармане, когда мы поднимались обратно.

«Добралась. Заселили, комната на троих. Тут дождь. И почему-то не так страшно, когда есть кому написать. Кира» .

Обещала Ясенева написать мне через трое суток и написала. Я ответил, стоя на лестничной площадке, пока соседи ушли вперед:«Наконец-то. Обживайся. В воскресенье напишу подробно, все расскажу. Роман» . Сообщение ушло, и я убрал трубку в карман. У нее дождь, у меня дождь. Хоть что-то общее.

Комната отдыха двенадцатого этажа оказалась большой, в два окна, с телевизором в углу и старым диваном, на котором до собрания кто-то дремал под газетой, и к половине восьмого она была полна. Стулья сдвинули к центру неровными рядами, а на стол положили тетрадь с надписью «Дежурства». Там же я заметил опись имущества и шахматную доску с расставленными фигурами. Белого ферзя на ней в самом деле не было, а на его клетке стояла красная крышка от лимонада. Денис вчера ничего не выдумал.

Собрание вела невысокая девушка в свитере с закатанными рукавами.

— Марина Абдуллина, студсовет сектора, — представилась она, не вставая на стул и не повышая голоса. — Третий курс, физфак, живу тут не первый год, так что все, что скажу, я не из правил читаю, а на себе проверила. Коротко, потому что все устали. После одиннадцати тишина, и это не шутка, дежурная все записывает — кто, где и что нарушал, так что серьезнее отнеситесь. Кухня общая, полки подписаны, чужое не берем, чайник на кухне общий, за собой моем. Гости с восьми утра до одиннадцати вечера, по паспорту и с временным пропуском, оформляет дежурная внизу. Ночевать у вас в комнате гостю нельзя. Если родня приедет, идите заранее к Рябцевой, она скажет, где устроить и что для этого написать. Вопросы по гостям?

— А пропуск гостю каждый раз новый? — спросила с первого ряда девчонка с такой же памяткой, как у нас.

— Каждый раз новый, на один день, — ответила Марина. — Паспорт гостя вниз, пропуск на руки, к одиннадцати сдать дежурной. Постоянных пропусков тут нет ни у кого, у меня в том числе.

— А девушку в гости можно? — спросил кто-то от окна, и по комнате прокатился смешок.

— Можно. С восьми до одиннадцати и по паспорту, как всех, — сказала Марина, не улыбнувшись. — Только в одиннадцать она должна покинуть общежитие через проходную. Дежурная все пересчитывает по пропускам: сколько зашло, столько и вышло.

— А если не выйдет? — спросил тот же голос, не унимаясь.

— Тогда выйдешь ты! — хохотнул кто-то с заднего ряда, и вокруг заржали.

— Значит, объяснительная и разговор с Рябцевой, — все так же монотонно, не меняя выражения лица, сказала Марина. — И придумала это не я, ребята, так что претензии не ко мне. Я все понимаю, личная жизнь и все такое, но давайте не забывать, что вы живете не одни, так что уважайте правила. Они для всех одинаковые.

Отвечала она на каждый вопрос неизменно ровным голосом, а я слушал.

Потом Марина раздавала дежурства по комнате отдыха на две недели вперед, записывала фамилии в тетрадь и заодно сверяла опись: телевизор, антенну, стол, стулья, шахматы. На шахматах она остановилась.

— В описи комплект полный. А тут ферзя белого нет. Кто последний брал?

— Я, — сказала девчонка с первого ряда. — Днем играла. Только его и до меня не было… там крышка лежала.

— По тетради ты последняя, — сказал парень постарше в тренировочных штанах, который отвечал за игры. Подойдя со своим журналом выдачи, он постучал пальцем по строчке. — Расписалась, значит, с тебя и спрос. Кто там до тебя крышку положил, я не знаю. Если все так отговариваться начнут, к июню ни одной фигуры не останется.

Девчонка покраснела и замолчала.

В стороне от всех, у окна, стоял Феликс Корф.

— Все просто, — сказал он. — Расписался — значит, отвечаешь. И это для всех. Иначе тут будет не общежитие, а проходной двор.

Мне сделалось противно от того, как человека заставляют платить за то, что сломали до него. Кто-то в рядах пожал плечами, кто-то смотрел в пол, и все ждали, чем кончится.

— Крышка там лежала еще до нас, — резко сказал я. — Мы с Кантемиром заселились вчера днем, и нам про нее вечером рассказали. Денис, ты когда шахматы видел?

— Вчера утром, часов в десять, — сказал Денис, обрадовавшись, что его спросили. — Я первый заселился, пошел этаж смотреть. Крышка уже лежала, я еще подумал: прикольно, красная. Вечером всем нашим рассказывал, Илюха слышал.

— Слышал. Он нам за чаем и про ферзя, и про крышку рассказал, — подтвердил Илья, не поворачиваясь.

— Свидетель у вас ваш же сосед, — заметил Феликс.

— Сосед, — согласился я. — Только он это вчера вечером рассказывал, за чаем, при всех наших. Так что это не только ее слово. И вообще, нельзя по тетради крайнего назначать. Нас вчера комендантша заставила комнату проверить, прежде чем подпись ставить, чтобы в июне за чужую царапину не платить. С шахматами то же самое: сначала записать, чего нет, а потом уже выдавать.

Марина выслушала и, кажется, приняла это как предложение по делу.

— Правильно, — сказала она и открыла свою тетрадь на чистой странице. — Пишу: комплект шахмат без белого ферзя, вместо него крышка, ферзя не было уже утром двадцать восьмого августа. — Она дописала и подняла глаза на девчонку. — Ничего покупать не надо, забудь. А остальные игры я завтра сама проверю до выдачи, чтобы больше никто никому не был должен за чужое.

Парень с тетрадью пожал плечами и записал. Феликс ничего не сказал. Он хотел получить одно решение, в итоге услышал другое, и на лице у него это никак не отразилось. Вот только Феликс еще не закончил.

— Гончаров у нас, я вижу, человек справедливый, — сказал он почти дружеским тоном. — Это хорошо, справедливость нам тут нужна. Правда, интересно получается. Пока все пыхтели на экзаменах, а потом добирались сюда на перекладных, кое-кого приняли по подтверждению, без вступительных, назначили ему государеву стипендию, поселили в одну комнату с целым князем, причем прилетел этот кое-кто самолетом и приехал в общежитие на такси… Я ничего не путаю? — Он подождал, никто не возразил. — Значит, не путаю. Вопрос у меня только один: так правила у нас одни для всех или как, справедливый ты наш?

Он не соврал ни в одном слове. Каждое я мог подтвердить сам. Ну и жук.

Про самолет и такси я говорил утром Денису, и мне стало не то чтобы обидно, а как-то тоскливо. Денис сидел рядом, слушал с интересом, и, судя по лицу, ему в голову не пришло, что этаж узнал это от него самого.

Ловушку, расставленную Корфом, я видел целиком. Начни сейчас объяснять про билеты на поезд, которых не было, про свои деньги и про такси, и получится, я хочу, чтобы мой частный случай рассмотрели отдельно. То есть делал бы именно то, в чем он меня обвинял. Так что исправить я мог только то, что проверяется.

— Называется это так, Феликс: девчонке не надо платить за чужого ферзя, — сказал я. — Все остальное ты сам сказал правильно: по правилам. А сессию в декабре я буду сдавать со всеми, там и посмотрим, кому что досталось.

— Посмотрим, — легко согласился Корф.

И я замолчал. Сказать хотелось еще много, но все это было бы лишнее.

— Феликс, у тебя все? — устало поинтересовалась Марина. — Если это все претензии к Гончарову, то я продолжу. Осталось воскресное дежурство по комнате отдыха. Кто берет? Уборка, стулья, столы. Час, не больше.

Никто не поднял руку, потому что воскресенье придумали не для дежурств, так что вызвался я. Не потому, что хотел что-то доказать Корфу, а потому, что кто-то должен был, а я на воскресенье ничего не планировал, только написать письмо.

— Гончаров, воскресенье, — записала Марина.

— Ну надо же! — с деланым удивлением воскликнул Феликс, и было понятно, что он имел в виду: знаменитость хорошо играет простого парня. Он не покраснел и не смутился. — Снизошел!

Я посмотрел на него. Чего он вообще ко мне прицепился? Ладно бы обычный парень, но он же сам целый барон! Надо бы выяснить, что это вообще за титул в местных реалиях.

— Да брось, Феликс, дежурство-то он взял, — откликнулся кто-то с заднего ряда. — Если что-то не нравится, мог бы и сам вызваться.

— Хватит, — оборвала Марина. — Что вы как дети малые. — Она посмотрела на меня и сказала: — Не обращай внимания на Феликса, Гончаров, он просто завидует.

— Вот еще! — фыркнул тот.

Впрочем, большинству было все равно, лишь бы поскорее собрание закончилось.

— Никакой от тебя помощи, Феликс, — сказала Марина и закрыла тетрадь. — Все, расходимся. Дежурные, даты свои посмотрите.

Расходились шумно. Девчонка с первого ряда, проходя мимо, быстро и не глядя сказала мне спасибо и ушла. Имени ее я не спросил. Феликс не спеша вышел одним из первых.

Когда почти все разбрелись, Марина задержала меня и с досадой в голосе тихо сказала:

— Неудобно с тобой, Гончаров.

— Это еще почему?

— Я про тебя еще вчера все поняла, весь этаж про тебя трещал, — сказала она без всякой улыбки. — А уж когда Феликс вызвался помочь мне с этим собранием… Видишь ли, Феликс — человек тщеславный, в общаге его любят, и он этим пользуется. А тут ты. Ты для него человек, на которого смотрят, а он такое плохо переносит.

— А мирно сосуществовать никак?

— Никак, — помрачнела Марина. — При мне не получалось. В прошлом году был у нас такой Вениамин. Художник, талантливый, добрый, пел хорошо. Где какая вечеринка — Веню первым звали. Потом они с Феликсом поссорились, при всех, из-за какой-то ерунды…

Сглотнув, Марина замолчала.

— И что с Веней? — спросил я.

— Через месяц перевелся. Куда и почему, никому не сказал, на письма не отвечает. Я не говорю, что это Феликс его выжил, я этого не знаю. Я говорю, что так было.

— И что мне с этим делать, Марина?

— Быть аккуратнее, Гончаров. Про тебя будут рассказывать, и не все правду. Если дойдет до такого, что уже не разговоры, а дело, приходи ко мне с фактами: кто, когда, что сказал. Студсовет не полиция, но и Феликс не комендант… Иди давай. И про воскресенье не забудь.

Парни ждали меня в коридоре.

— Чего она хотела? — поинтересовался Кантемир.

— Объясняла, как убираться в комнате отдыха, — отмахнулся я, решив, что о Корфе подумаю потом.

В комнате мы включили обе лампы, каждый свою, и устроились каждый в своем пятне света: Кантемир с книгой, я с памяткой. Комната за один вечер стала другой: два стола, две лампы, чайник на нашей полке на кухне и кофе в секретере.

Илья с Денисом зашли на минуту обсудить собрание, и Мальцев вспомнил Корфа:

— Странный тип этот барон. Вроде бы и ни слова не соврал про тебя, Ром, а как будто дерьмом облил.

— Ага, — согласился я. — Все так и было, не соврал, только вывода не сделал, оставив народу додумывать. Сложно отмыться от того, что о тебе люди нафантазировали сами.

— Во дает этот Феликс! — сказал Денис с восхищением. — Красавец прям, я так не умею. И интересно, откуда он вообще про такси с самолетом знает, а, Илюх?

Я посмотрел на него. Дураки сюда не поступали, но Денис так искренне продолжал восхищаться Корфом, что невольно закрадывались мысли о том, что он все же глуповат. Вот как такому объяснить, что не нужно выбалтывать услышанное всем подряд? Такие люди думают, что повышают свою ценность и интересность в глазах окружающих, но по факту выглядят обычными болтунами, к каким доверия нет и уже вряд ли будет.

Кантемир, наоборот, отнесся серьезно к словам Корфа.

— У нас с таким перестали бы разговаривать, — сказал он. — Все, не только я. За то, как он правду повернул. Гад он, самый натуральный!

— Так то у вас, Кантемир, а тут, в столице, по-другому, — сказал Илья, и они с Денисом ушли к себе. — У вас там все друг у друга на виду, а тут людей больше, поэтому таким гадам проще.

Когда за стенкой щелкнул их выключатель, я набросал на памятке две строчки для завтрашней речи на выборах старосты.

Не ради галочки для системы, а потому что мне действительно предстояло встать и сказать людям, что я готов делать, и не хотелось бы пообещать им что-то невозможное.

Первая строчка — получать в учебной части изменения расписания и сразу передавать группе. Вторая — собирать общие заявления, ведомости и списки и сдавать в срок.

Все. Никаких обещаний решать любые вопросы, защищать каждого или выбивать группе что-то особенное. Сроки и бумаги я знал, чего стоят, а выше головы прыгать не собирался. По крайней мере вслух.

И еще одно я себе сказал, чтобы больше к этому не возвращаться. В окне стояло «обнуление навыка», и что именно система умеет отнять, а что нет, я проверять на себе не собирался. Навык уже поработал на меня и в Новосибирске, и дома, и сегодня при Корфе, наверное, тоже. Хотя дело было даже не в нем. Главное, что струсить я себе не дам. Не после того, как она сунула мне это окно в первую же минуту за закрытой дверью.

Кантемир из своего пятна света посмотрел на мою памятку. Слово «староста» он прочитал вверх ногами, потому что почерк у меня теперь был разборчивый даже так.

— Ты правда завтра в старосты пойдешь, Ром?

— Пойду. Я уже решил.

— И зачем тебе это?

Про систему я сказать не мог, а изображать честолюбие не хотел, тем более при нем.

— Да не знаю, Кан… Надо встать и сказать, что готов делать. А выберут или нет — это уже группа решит, не я.

Недосказанность он чувствовал, это было видно, но давить не стал, как и вчера.

— После сегодняшнего это будет выглядеть так, как Корфу и надо, — сказал он. — Что ты выскочка, Ром. Ты это понимаешь?

— Конечно. Так и будет выглядеть, только ничего не поделаешь, Кан. Не должны такие, как Феликс, диктовать, что нам делать, а что нет. Давай делать то, что считаем важным без оглядки на других?

— Давай, — сказал он и пожал мне руку.

Потом Кантемир вернулся к книге, а я убрал памятку в ящик и повернул ключ. Лампа горела, трубка заряжалась на столе, на полке лежало Таськино письмо, и в комнате было почти уютно, как в настоящем человеческом жилье, а не временной ночлежке.

Свет мы погасили в одиннадцать. Комната опять стала серой от уличного света, за стенкой соседи еще что-то доспаривали, а в коридоре кто-то ходил на цыпочках.

Завтра в десять я увижу людей, с которыми мне учиться пять лет. Кто из них сидел сегодня в комнате отдыха и слушал Корфа, а кто живет вообще в другом секторе, я не знал.

Встану и скажу. А дальше как решат.