Глава 18 С понедельника

Семерых наша комната вместила с трудом, но мы кое-как втиснулись, рассевшись кто на кроватях, кто на стульях, а Глебу Денис принес табурет из своей комнаты. Чайник он же поставил на кухне, а девчонки сбегали за своими кружками, потому что наших на всех не хватало.

Пока Кантемир сидел на своей кровати с бумажным платком у губы и молчал, остальные эмоций не скрывали. Первой не выдержала Жанна, которая пропустила начало заварушки.

— Да расскажите мне наконец, из-за чего он полез? Я на минуту отошла, возвращаюсь, а тут музыку вырубили, кровь, толпа и этот Корф довольный стоит.

— Из-за отца, Жанн, — сказала Вера. — Феликс Корф при всех наговорил обидных слов об отце Кантемира. Ну и самого тоже задел, сказал, что правильно у него кинжал отобрали, а то маленький, порежется.

— Прямо при всех? И ему за это ничего не будет⁈ — не поверила Жанна.

— А что ему сделаешь? — мрачно буркнул Илья. — Он же не бил никого. Скажет, что со своими разговаривал, а Кантемир сам полез. Скотина этот Корф. Чего он вообще к нам, первокурсникам, привязался?

— Он специально! — поддакнул Денис, вскочив со своего стула. — И, главное, гад, меня в свидетели позвал, слышали? Знал, что я врать не буду и расскажу, как Кан первый толкнул, потому что так и было. А что он до этого про отца сказал, это же тоже считается! Я правильно сказал, Ромыч? — запальчиво посмотрел он на меня, ожидая поддержки. — Правильно?

После нашего разговора он явно чувствовал себя не в своей тарелке и потому периодически заискивающе на меня поглядывал, пытаясь понять, не накосячил ли в чем-то еще. Ничего хорошего я в этом не видел, потому что, если человек сам не понимает, свои мозги ты ему в голову не засунешь, но он хотя бы незлой и не пытался намеренно нагадить, просто поверхностный, а с такого какой спрос. Ничего, обтешется еще.

— Правильно, Денис, ты молодец, — со вздохом подтвердил я. — Ты сказал все как было. Сядь.

— Ну да, я первый толкнул, — мрачно буркнул Кантемир, не отнимая платка от губы. — Это правда. Но когда на тебя так напирают… я что, отступить должен был?

— А я бы тоже толкнул этого Матвея, — вдруг сказал Глеб Оболенский, и все посмотрели на него. — И Корфу морду набил бы, если бы мне так про отца. Только я бы, наверное, промахнулся. А тебя, князь, могли если не из универа, то из общаги попереть. А тебе оно надо?

Кантемир коротко хмыкнул, и это была первая его эмоция, которая мне понравилась, потому что до того он мрачно молчал, глядя в стену и ни на кого не обращая внимания, и это заставляло меня нервничать.

— Ромыч, а то, что Руслан сказал, типа разбираться будете у себя на этаже, — вспомнил Денис. — Это как понимать? Что нам с этим Матвеем еще разбираться?

— Это чтобы вы оба ушли, — сказала Вера. — А не чтобы разбирались.

В разговор я встревать не спешил, больше слушая. За сегодня я уже наговорился за всех, а объяснять, почему дал Кану влезть в драку, не видел смысла: все были в одинаковом положении, много кто дернулся, но пресечь никто не успел. А вот чего на самом деле добивается Корф, я и сам хотел бы знать. Как-то не похоже это все на поведение умного человека. Может, он и правда тупой?

— Хватит про него, — сказал Кантемир. — Мы петь собирались, а не Корфа обсуждать.

А вот это было неожиданно. Будто и не он минуту назад сидел, напряженно расправив плечи и прокручивая в голове нечто, что почти наверняка мне бы не понравилось. А тут вдруг раз — и про пение вспомнил, словно ничего и не случилось.

— Вот именно, — неожиданно поддержала его Жанна. И засуетилась, моментально сменив тон: — Гончаров, ты сам обещал. Где гитара?

Пришлось подчиниться. В конечном итоге попеть про «Свежесть» и свободу сейчас было лучше, чем бесконечно обсуждать, кто в чем виноват и чем это все нам теперь грозит. Вытащив гитару из щели между шкафом и стеной, я ее расчехлил.

— Веселую давай, — решительно велела Жанна, очевидно, думавшая о том же, о чем и я. — Чтобы подпевать, а то сидим как на поминках. И выпить у вас нечего, совсем скучно живете, ребята!

— Выпить — это мы щас сообразим, — вскочил Денис, но я его одернул:

— Потом. Успеется. Кстати, откуда вообще взялись напитки на дискотеке? Неужто коменда проспонсировала?

— На дискотеку старшаки скидывались, — быстро ответил Денис. — Мне Руслан сказал, что они типа так решили перваков поприветствовать. Там они должны были еще речь толкнуть, но мы этого не дождались.

— Понятно, — сказал я, после чего посмотрел на ребят и улыбнулся: ­— Значит, веселую?

— Ага, — синхронно заулыбались девчонки.

Ну, веселую так веселую. Я тронул вступление того самого хита «Пятого океана», который летом пела вся страна, и дальше мне оставалось только играть. Жанна громче всех запела со второй строчки, а за ней подхватили и остальные, и Кантемир наконец расслабился.

Потом были еще две песни, которые знали все. На второй Жанна сбилась и рассмеялась:

— Денис, ну ты меня сбиваешь! Я уже забыла, как правильно петь.

— А я за тобой пою! — возмутился он. — Ты каждый раз по-разному, попробуй тут не сбиться.

— Вы оба хороши, — вмешался Илья. — Рома одно играет, вы совсем другое поете.

— Тогда сам спой, — предложила Жанна. — Мы под тебя подстроимся.

— Я подпевать собирался, а вы меня уже одного петь заставляете! — запротестовал Илья.

— А судить тебя кто просил? — спросил Денис, смеясь.

Глеб наклонился ко мне, пока они препирались.

— А ты по нотам играешь или на слух? — спросил он. — Я не понимаю, как ты помнишь, куда и как пальцы ставить.

— На слух, Глеб. Ноты я знаю, но с гитарой они мне не пригодились. Сыграешь сто раз и уже не думаешь, куда ставить.

— Сто раз… — повторил он.

Потом я сыграл «Свежесть», просто потому что мне самому захотелось. Ее слушали тихо, даже Жанна не подпевала.

— А еще раз можно, Гончаров? — попросила Вера, когда я закончил.

Я сыграл еще раз, и на этот раз она тоже включилась, хотя и путалась в словах.

Чайник мы опустошили, и Жанна, никого не спрашивая, назначила время и место следующих посиделок.

— Так, мальчики, в следующую субботу давайте вы к нам, — сказала она. — Мы с Верой что-нибудь приготовим, а то у вас один чай.

— И выпить нечего, — хохотнул Денис.

— Вот и прихватите, — сказала Вера. — Только гитару не забудьте.

— Серьезно приготовите? — оживился Илья, который явно не прочь был навернуть чего-нибудь не столовского, но еще не до такой степени, чтобы лично взяться за поварешку. — А что приготовите?

— Придешь и узнаешь, — загадочно отбрила его Жанна.

Разошлись ровно в одиннадцать, чтобы дежурная не записала нас в нарушители тишины. Глеб поднялся первым, кивнув всем разом и еще раз мне отдельно. Вера на пороге сказала спасибо, а Жанна напомнила про субботу и пошла за ней, а потом обернулась и сказала:

— Кстати, не обязательно субботу ждать. Просто так заходите тоже.

Когда Денис с Ильей закрыли за собой дверь в тамбур, Кантемир наконец встал и осторожно потрогал губу.

— Ром, — сказал он, не глядя на меня. — Спасибо… Я, честно говоря, думал, вы все там останетесь. Ну реально, вы же веселиться пришли, а из-за меня… А вы за мной пошли. Короче…

— Не дури, куда мы без тебя, — сказал я, когда он запнулся. — Да и вообще, чем молоть ерунду, лучше спать ложись, так отек на губе быстрее спадет…

Спать мы легли, но проболтали в темноте еще часа два.

На следующий день, в воскресенье, настал мой час расплаты за инициативу на собрании. И, как бы ни хотелось спать, с утра я уже взял у дежурной ведро с тряпкой и пошел отрабатывать дежурство в комнату отдыха. Работы там оказалось всего ничего: расставить стулья, которые ребята, уходя, оставили как попало, протереть стол и вымести из-под дивана фантики и расплющенную крышку от лимонада. Справился меньше чем за час.

Побыть одному мне не дали. У телевизора спорили двое парней: здоровяк в растянутой футболке хотел смотреть футбольный матч, а до него хоть что-нибудь, а худой с толстой книгой на коленях требовал тишины, потому что в комнате у него спал сосед после ночной и храпел как паровоз, а на улице холодно и идти больше некуда. Марина Абдуллина из студсовета, зашедшая оценить мою исполнительность, послушала их с порога и решила все сама: до матча тишина, потом два часа телевизор, потом опять тишина. Здоровый согласился, худой посопротивлялся, но тоже кивнул.

Я тем временем домывал пол и в судьи не набивался. Только подумалось мне, пока выжимал тряпку над ведром, что если захочется в этом доме что-то поменять, хоть телевизор, хоть душ у Гинейтиса, одной речью не обойдешься, придется договариваться с каждым отдельно, как Марина сейчас с этими двумя.

— Гончаров, готово у тебя? — спросила Марина, оглядев стулья.

— Ага, почти.

— Ведро дежурной отнеси, — сказала она и черкнула в своей тетради.

Про вчерашнее я ей рассказывать не стал: вынести это еще и в студсовет значило бы разбирать все по второму разу. А Кану и одного хватило. Но с Корфом надо будет решать как-то. Оставалось понять как. Физически я, может, и окреп, но драться формально повода не было. Да и научиться сначала нужно, как правильно кулаками махать. Клепать доносы и жалобы? Тоже как-то гнило. Нет, бить Корфа придется его же оружием на его же поле.

С этими мыслями я отправился в свою комнату писать письмо Таське. Вышло оно на четыре тетрадных листа с обеих сторон. Комнату я ей описал вплоть до царапины на столе, соседа тоже, а про окно упомянул так:«Из окна видно полгорода и крышу соседнего корпуса, а вечером огни до самого горизонта. Гостей сюда пускают только до одиннадцати, а ночевать в комнате нельзя никому, даже сестре рекордсмена. Так что про приезд вот что: на зимние каникулы я сам приеду домой, а тебя в Москву возьму, когда потеплеет и будет что показать, кроме общаги. Это я тебе обещаю, Тась» .

Конверт я опустил в ящик у почты в главном здании.

А в три уже стоял у высокого окна за лестницей, где никого не было, и набирал домашний номер. Трубку, конечно, взяла Таська и начала с главного:

— Так, Ромка! Ты мне письмо написал? Признавайся, написал? Учти, ты обещал, и если только не…

— Написал и отправил, — перебил я поток угрожающего красноречия, — сегодня. А ты сама-то как, к школе готова?

Голос у Таськи моментально скис и даже несколько растерял командные нотки.

— У-у-у… ну нашел о чем говорить. Что там интересного, это же школа. — И моментально перевела тему, пока я не спросил еще что-нибудь неудобное: — А мы карточку тебе выбрали, представляешь? Классная! Ты там косишь, один глаз направо, второй налево. А еще на свету прыщ на подбородке так хорошо видно, прям закачаешься! Я в письме пришлю, когда… — Тут послышалась возня и короткий вскрик: — Не, мам, ну я еще не все сказала! Погоди, это важно!

Я усмехнулся, слушая эту козу. Карточку она выбрала, надо же.

— Ты же хотела ту, где я нормальный, — заметил я, слыша, что Таська отвоевала трубку.

— Нормальных у тебя не было, — деловито заявила она, — я все пересмотрела. Так что скажи спасибо, что взяла не ту, где ты вообще спиной стоишь и задницу чешешь. Все, не могу говорить, тут мама уже кулаком угрожает — щас лупить начнет, а у меня натура нежная, могу не перенести.

Трубку мать у нее все-таки отобрала и тут же забросала новостями:

— Ромка! Ты вовремя, у нас тут полная кухня. Витек с Пашкой зашли, Паша завтра уезжает, вот и пришли попрощаться, а заодно тебя дождаться. Пирожки вон едят — я, как знала, напекла с утра. Ты сам-то там ешь нормально? Столовая как?

— Столовая, мам, нормальная. Сегодня кормили рассольником, кашей с маслом и куриными котлетами. Не такие вкусные, как у тебя, конечно, но жить можно.

Пирожки я представил себе так ясно, что сглотнул и переложил трубку в другую руку.

— Ну хоть не всухомятку, — вздохнула мать. — Тут тебе от Гриши Шульги письмо пришло, на наш адрес, я не открывала, вложу в свое, когда буду писать. Все, даю Витька, а то он мне в спину дышит.

— Гончар! — заорал Витек так, что я отодвинул трубку от уха. — Ну че, как там столица? Девчонки красивые?

— Очень красивые, — рассмеялся я, — две прямо на нашем этаже. Одна, Жанна, меня вчера чуть не силой танцевать вытащила, а я ей ноги оттоптал.

— И она тебя за это не прибила?

— Нет, еще и в гости нас позвала.

— Ну ты даешь, Гончар. Ладно, слушай про меня: я с понедельника тоже учусь, в крановом, батя все устроил. Год отучусь — и на кран. Чуешь? Настоящая работа! А ты там пять лет просидишь на жопе, ха-ха! — В трубке что-то стукнуло, зашуршало, и Витек крякнул: — Ой, извините, теть Оль. Ром, ты там?

— Ага, тут, Витек. Пока я буду просиживать штаны, ты там с крана не навернись. А то на девчонок сверху засмотришься — и привет.

— Не дождешься. Слушай, тут Пашка в ухо пыхтит, спрашивает, пускают ли к вам гостей. Он так-то только по субботам выходной, но грозится к тебе зимой прикатить. Прям настроился. Он же теперь курсант! Пофорсить, небось, хочет. К вам там пускают? Дадут ночку-другую перекантоваться?

Курсант. Это лето развело нас троих: Витька на кран, Пашку в мореходку, меня в Москву.

— Пускают, — улыбнулся я, хотя этого никто не видел, — вот только ночевать нельзя. Но это я у комендантши спрошу, она вроде такие вопросы улаживает. Если что, как-нибудь решим этот вопрос.

— Лады, так и передам. Все, давай, тут отец твой в очереди стоит! — Там началась какая-то возня, и я успел услышать Пашкин голос: — Я приеду, Ромыч! Жди!

Тем временем трубку взял отец и сразу спросил:

— Ром, с деньгами как, хватает?

— Хватает, пап.

Он недоверчиво крякнул, но спорить не стал. Голос у отца, в отличие от всех остальных, был серьезный и деловитый.

— Смотри, если что, скажи, не терпи, — предупредил он. — Завтра первая лекция?

— Ага, матанализ с самого утра, — подтвердил я.

— Ну и хорошо. Отучись неделю, потом расскажешь, что там за люди. Все, сынок, давай, а то дорого.

И, толком не попрощавшись, положил трубку — заботился, не хотел тратить мои деньги. Меня окутала странная нежность к этому немногословному, серьезному человеку, хоть я и не был по-настоящему его сыном. Но это он со своей рассудительной основательностью держал всю семью, давая незримую, но надежную опору, и я был ему за это благодарен.

Кире я позвонил следом. У нее там уже был вечер, седьмой час.

— Ром! А я думала, ты напишешь. Ну, звонок даже лучше, — сказала она, и по голосу было слышно, что ей хорошо. — Меня девчонки в бассейн затащили, тут через дорогу. Абонемент купила, теперь по утрам плаваю, представляешь?

— Ты? По утрам?

— Я, по утрам, — подтвердила она, будто и сама еще не совсем верила. — Вода теплая, дорожек четыре, народу никого. И не смейся, я слышу, что ты смеешься.

— Не смеюсь, Кир, завидую. А соседки как?

— Нормальные обе, неместные, одна из Томска. Ой, чуть не забыла: тебе привет от Лены Пападаки. Она тоже тут, мы с ней вчера столкнулись в гастрономе. Сегодня идем в кино, с ней и с Вадимом Осокиным, он нам билеты взял.

Вот тут меня и зацепило. Тот самый Осокин, который заигрывал с Кирой еще на Подтверждении.

— С Осокиным? — переспросил я. — А он-то как с вами оказался?

— Лена его в городе встретила, он и позвал, — сказала она спокойно. — Он же тоже сюда поступил. Ром, вообще-то мы идем в кино впятером, с девчонками из комнаты. Тебе поименно перечислить?

— Да не надо поименно… — сказал я и сам услышал, как это прозвучало.

Учиться мне еще и учиться скрывать эмоции. А еще взрослый человек… вроде бы. Кто я Кире, чтобы допрашивать, с кем она ходит в кино? Сам позавчера с другой девушкой обедал и не отчитывался. Ну вот и не лезь тогда, Гончаров, со списками.

— Ну, удачно вам сходить, Кир, — сказал я напоследок.

— Спасибо. Завтра у тебя первый день, не проспи.

* * *

В понедельник без пяти девять я подошел к окошку учебной части. Служащая выдала мне единственное изменение для нашей группы: лекция по анализу сегодня не в той аудитории, что в расписании, а на этаж выше, в большой, потому что нас соединили с соседним потоком. Крылов, наш куратор, к которому я зашел следом, выслушал, кивнул и добавил от себя:

— После приветствия ректора сразу на лекцию, время не тяните. И еще, Гончаров, на неделе будут бумаги по группе, зайдете, когда позову.

У входа в большой зал, где перед приветствием собиралась наша группа, меня перехватила однокурсница Полина Третьякова с пачкой листков.

— Держи, Гончаров, — сказала она, отдав мне верхний. — Список, который ты просил.

— Ага. Народ! — сказал я, повернувшись к своим. — Матан сегодня не в нашей аудитории, а над ней, этажом выше, в большой!

— Тут половины еще нет, Гончаров, — сказала Полина, не повышая голоса. — Напиши листок на ту дверь и второй на доску у деканата, а то будут стоять под старой аудиторией.

— Напишу. Спасибо, Полин, — поблагодарил я, смутившись. Хорошая она была девчонка, незлобивая. Ведь и она, и я понимали, что из Полины староста была бы лучше — во всяком случае, на начальном этапе. Но она не обижалась и подсказывала, и я был ей за это жутко благодарен.

Два листка я написал на страницах из тетради, один приколол на дверь старой аудитории, а второй у деканата, кнопкой из чьего-то оторванного объявления. Полина к тому времени уже разговаривала с кем-то другим.

Первокурсников факультета собрали в большом зале. Ректор, Лев Анатольевич Серебряков, оказался седым человеком с негромким голосом и не сказал он ничего, кроме привычных банальностей.

— Вас приняли не за то, что вы уже знаете, а за то, что вы сможете узнать, — заверил он. — Здесь за вами никто ходить не будет. Не поняли — спрашивайте. Не ответили — спрашивайте еще раз…

Ну, положим, такие слова, я своей группе и сам мог бы сказать. Но от него они звучали так, что несколько десятков человек притихли, и в целом были сказаны не зря. А сразу после его ухода мы, руки в ноги, побежали в верхнюю аудиторию.

Первую лекцию по математическому анализу читал Владимир Матвеевич Беляев, профессор, о чем он сообщил сам и без всякого пафоса. Писал он разборчиво, не торопясь, и вопросы разрешал задавать по ходу.

— Чему равен предел единицы, деленной на эн, когда эн растет? — спросил он у зала.

— Нулю, — сказали с разных мест.

— Верно, нулю. А теперь докажите мне, что нулю.

Стало тихо. Беляев подождал и продолжил:

— Вот вы и увидели разницу. Ответ вы нашли, а доказать не доказали. Учить вас буду второму. Кто скажет, чего не хватает?

Ответ я знал, но мне было интересно, как это принято говорить здесь, поэтому молчал и слушал. Первым руку поднял Глеб Оболенский с первого ряда.

— Надо показать, что какое бы малое положительное число мы ни взяли, найдется номер, начиная с которого все члены меньше этого числа, — сказал он. — Через эпсилон.

— Через эпсилон, — согласился Беляев и спросил фамилию. — Идите к доске, Оболенский, и покажите. А остальные ищите, где он схитрит.

Глеб не схитрил, но сделал, на мой вкус, лишнее: отдельно сослался на то, что у любого числа найдется натуральное побольше. Мне это казалось само собой разумеющимся, а Беляеву, судя по кивку, нет. Вот об этом я бы с Глебом поспорил.

После лекции мы вышли к деканату вместе, и там, на доске, под моим листком про аудиторию, висел новый отпечатанный лист:

«Отбор в студенческое конструкторское бюро. Первый этап. Участникам выдается пакет измерений учебного датчика: журнал калибровки и сводная ведомость. Требуется письменное обоснование проверки: что именно вы будете проверять, каким способом и почему. Предварительный разбор — вторник, после занятий. Окончательный результат — пятница, до девяти утра. Пакет получить у инженера СКБ сегодня до пяти» .

Такие задачки в прошлой жизни мне присылали письмом на ноутбук с пометкой «срочно», и радости они не вызывали. А тут висит на кнопке, и я от него отойти не могу.

Глеб дочитал раньше меня и уже улыбался.

— Ты идешь за пакетом? — спросил он.

— Иду.

— Тогда я тебя сделаю, Ром, — пообещал Глеб, поправив очки. — Я такие разборы люблю.

— Попробуй, — ухмыльнулся я.

Мы пошли за ним вдвоем, и я поймал себя на том, что иду быстрее, чем нужно. Просто мне наконец дали настоящую задачу, и руки чесались до нее поскорее добраться.