Глава 19 Третье место

Глеб поймал меня во вторник на перерыве после второй пары, выскочив из-за угла с журналом калибровки в руке, и с ходу спросил:

— Ты до времени докопался, Ром? До того, что нагрузку в журнале прибавляли ровно по минуте?

— Докопался еще вчера вечером, — ответил я. — А ты до чего дошел?

— А я по-другому сделал. Я прежний коэффициент оставил, а к нему добавил уход показания по времени. И все это садится на те же пять точек не хуже, остатки те же самые. Так что одна красивая прямая ничего не доказывает, а в ведомости из нее целый вывод сделали.

— Тогда у нас ничья, Глеб, — сказал я. — Ты показал, что ведомость ничего не доказывает, а я знаю, как проверить прибор. Порядок опыта у меня расписан, вместе с контролем. Хочешь, вместе на стенд? Если правила позволяют.

— Обоснование все равно у каждого свое, — уточнил он, поправив очки. — Так что я тебя и на стенде сделаю.

— Ну-ну, — усмехнулся я, и мы ударили по рукам.

Пока перерыв не кончился, я отошел к высокому окну за лестницей и позвонил Нине Ланской. Ответила она, по всей вероятности, на ходу, потому что голос прорывался сквозь шум.

— Нин, привет, — сказал я. — Помнишь, ты хотела посмотреть, как я устроился? У меня сегодня вроде вечер более-менее освободился, так что могу показать. Сможешь?

На мгновение гомон в трубке стал громче, а потом резко стих, как будто она специально свернула туда, где потише.

— После тренировки только, — прикинула Нина вслух, — как насчет семи? Только скажи, куда прийти, а то я заблужусь.

— Сначала к проходной сектора Б, — предложил я, — все равно пропуск надо оформлять. Потом на двенадцатый этаж — блок тысяча двести тридцать четыре, левая дверь. Скину еще сообщением.

— Да я и так запомнила. — В голосе Нины послышалась улыбка. — Слушай, Ром, у меня к тебе тоже дело есть, но это не по телефону. Увидимся, тогда и поговорим. Ну все, побежала!

И она свернула разговор, явно спеша по своим делам.

Отключившись, я начал размышлять о том, правильно ли вообще поступаю… Хотя нет, поймав себя на этой рефлексии, я сначала подумал, почему вообще этим заморачиваюсь. Странное дело, когда в той жизни сам читал про всех этих попаданцев в юное тело, вполне себе упивался их постельными похождениями и вместе с героями ставил галочки после каждой завоеванной красавицы. Зато как сам попал в такую ситуацию… Ну вот, казалось бы, давай, Гончаров, имеешь полное право ответить взаимностью всем девчонкам, что сами на шею вешаются! Ты больше не уставший мужик за сорок, а без пяти минут восемнадцатилетний парень, и то, что гормоны требуют своего, понятно по всем сопутствующим признакам, так почему бы не разрядиться? Далась тебе эта Кира?

И вот в том-то и дело, что однозначного ответа на этот вопрос не имелось. У меня было стойкое ощущение, будто я предам того Ромку, что сочинял для нее песни и пел перед всем классом, если забуду о Кире. Черт, не на ту профессию я пошел, наверное. Надо было идти в психологи, чтобы разобраться в этой хрени.

Ладно, попробую порассуждать иначе. Вспомнились слова Киры про то, что она идет в кино с Осокиным, и моя реакция на них. Что бы я сам почувствовал, узнав о том, что она пригласила кого-то к себе в комнату? Кого-то настолько же привлекательного, как Нина?

Нину я пригласил, потому что обещал и выдалась возможность сдержать слово. Ну и все. Покажу ей комнату, а дальше не пойду, пока не разберусь. «И разбираться надо быстрее, — подумал я, заметив стройные ножки какой-то студентки в мини-юбке впереди меня, — а то от воздержания у меня и так все мысли только об одном…»

Задумавшись, я свернул к аудитории и заметил идущего навстречу Крылова, только практически столкнувшись с ним нос к носу.

— Гончаров, зайдите ко мне после занятий, — бросил мне куратор, лишь на мгновение сбавив шаг.

— У меня СКБ сразу после пар, Герман Павлович, — растерялся я, но он тут же поправился:

— Тогда после СКБ. Я до шести.

— Буду.

— Ну и ладненько, — кивнул Крылов и на всех парусах двинулся дальше по коридору.

Размышлять, чего хочет от меня куратор, было некогда, и я просто выбросил эту встречу из головы. Впереди маячило еще две пары и только после них долгожданный учебный стенд.

В СКБ пришлось спускаться на лифте, а потом еще плутать по коридорам, прежде чем мы разобрались и постучались в закрытую аудиторию. Внутри Евгений Игоревич Бережной, инженер, парень лет под тридцать в синем халате, как раз прикручивал к стойке учебного стенда площадку под грузы и в ответ на наше появление только кивнул. Стенд был простой: площадка давит на датчик силы, датчик через усилитель выдает напряжение, вольтметр его показывает.

— Евгений Игоревич, у нас с Оболенским вопрос по правилам, — начал я. — Опыт на стенде можно делать вдвоем?

— Измерения можно, в протоколе оба, каждый со своей подписью, — ответил он, не отрываясь от гайки. — А обоснование, расчет и ответы на вопросы у каждого должны быть собственные. Оценивать их я буду по отдельности. Кстати, и место на первый этап не одно, так что шкуру пока не делите. Ну, рассказывайте, Гончаров, что нашли.

Я положил журнал на стол. Пять строк в нем были такие:

'0 мин — 0 Н — 0,1001 В;

1 мин — 10 Н — 0,2009 В;

2 мин — 20 Н — 0,3020 В;

3 мин — 30 Н — 0,4031 В;

4 мин — 40 Н — 0,5039 В '.

А сводная ведомость к ним заканчивалась так:«Чувствительность по результатам калибровки 0,0101 В/Н. Рекомендуется корректировка коэффициента на +1%» .

— Прежняя чувствительность цепи была десять милливольт на ньютон, — сказал я. — По этим пяти точкам в ведомости провели прямую, получили на процент больше и предложили поднять коэффициент. Про время в ведомости ни слова. А в журнале время есть: каждую следующую нагрузку ставили ровно через минуту.

— Минута, — повторил Бережной, забирая журнал. — Ну и что вам в ней не нравится?

— То, что вместе с каждыми десятью ньютонами прибавлялась минута. Если показание у прибора само по себе понемногу ползет, то в наклон этой прямой вошел и уход по времени. Это как весы, у которых стрелка сама ползет, а ты каждую минуту докладываешь по гире. По одной стрелке не поймешь, весы стали чувствительнее или просто ноль уехал.

Я записал на листе:«U = a + kF + dt» . И объяснил, что t — это время от первого отсчета, a — показание без груза в начале серии, дальше оно может уйти, k — сколько вольт добавляет каждый ньютон, а d — на сколько показание уходит за минуту само.

— Дальше у Оболенского цифры, — сказал я. — Он обе версии посчитал.

— Две версии, — подхватил Глеб, придвинув раскрытую тетрадь.

Там у него было выписано:

'1) k = 0,0101, d = 0.

2) k = 0,0100, d = 0,001 В/мин. Точка 40 Н, 4 мин: 0,100 + 0,0101·40 = 0,504 и 0,100 + 0,0100·40 + 0,001·4 = 0,504 '.

— Первая версия такая, — сказал Глеб. — Чувствительность выросла, ухода нет. Вторая: чувствительность прежняя, а показание уходит на милливольт в минуту. Последняя точка в обеих версиях одна и та же.

— У вас ноль пятьсот четыре, — подчеркнул ногтем последнюю строку журнала Бережной, — а в журнале ноль пять тысяч тридцать девять.

— Так это не подгонка, — обрадовался Глеб. — В журнале она чуть другая, на доли милливольта, но обе версии от нее отстают одинаково. Они друг с другом совпадают, а не с каждой точкой журнала. И так по всем пяти строкам, одни и те же остатки, потому что сила в этом журнале равна десяти на время. Вместо двух слагаемых, kF и dt, получается одно, а из суммы два слагаемых обратно не достанешь. Хоть еще десять точек в том же порядке добавь, они уточнят прямую, а причину не разделят.

— Это и есть первый ответ, — согласился Бережной. — Ведомость не обоснована. А что обосновано?

— Пока ничего, — сказал я. — Мы не знаем, что чувствительность не менялась. Знаем только, что по имеющимся данным этого не доказать. Поэтому нужен другой порядок нагрузок.

— Сначала я бы подержал одну нагрузку и посмотрел, ползет или нет, — вставил Глеб.

— Это у меня в плане отдельным контролем, — сказал я. — Только оно покажет, ползет ли показание, а чувствительность не даст. Чтобы разделить, беру две нагрузки, десять и тридцать ньютонов, и снимаю их в порядке десять, тридцать, тридцать, десять. Через равные промежутки, после того как стрелка успокоится.

— Стой, — сказал Глеб, придержав мою руку. — А зачем тогда отдельный контроль? У тебя же на тридцати два отсчета подряд. Не снимай между ними груз, и вот тебе постоянная нагрузка прямо внутри серии: уползет между ними, увидим.

Возразить было нечего: отдельный контроль я тащил по привычке.

— Годится. На тридцати груз не снимаем, второй отсчет с того же груза. А отдельный контроль оставим один, длинный, в самом начале.

Я перевернул лист чистой стороной, нарисовал четыре точки в строчку и подписал под ними минуты: ноль, один, два, три.

— Среднее время двух крайних отсчетов — полторы минуты. Среднее время двух средних — тоже полторы. Если показание уходит по прямой, обе пары получили одинаковую добавку от времени. Складываю два отсчета на тридцати, вычитаю два на десяти, делю на два и на двадцать ньютонов разницы. Постоянный уровень и уход по времени в этой разности сокращаются, остается чистая чувствительность.

Глеб посмотрел на мои четыре точки, потом отобрал ручку и подписал под ними веса: −1, +1, +1, −1.

— Сумма весов нулевая, значит, a уходит, — сказал он, дописывая. — Взвешенное время: минус ноль, плюс один, плюс два, минус три. Тоже ноль, значит, dt уходит. Остается k на минус десять плюс тридцать плюс тридцать минус десять, то есть сорок k. Красиво, Ром. И без всякого стенда видно, почему работает.

— Вот это и пишите в обосновании, Оболенский, весами, а не словами, — сказал Бережной и подтянул табурет ближе. — А теперь скажите мне оба: а если показание уходит не по прямой?

— Тогда прямая добавка сократится, а кривая нет, — ответил я. — Поэтому делаем несколько повторов и хотя бы один в обратном порядке: тридцать, десять, десять, тридцать. Если повторы и обратный порядок сойдутся в пределах разброса, а при постоянной нагрузке показание уходит по прямой, прямую можно считать годной для этой проверки. Но не больше того: что изгиба нет вообще, мы этим не докажем. А разойдутся — значит, прибор ведет себя сложнее нашей модели, и надо смотреть дальше. Между точками усилитель и ноль не трогаем, время пишем настоящее, а не по плану. Только сколько ждать после смены груза, я не знаю, это ваш стенд.

— Минуты хватает, но я бы дал две, — сказал он. — А засыплетесь вы, если засыплетесь, на втором отсчете на тридцати: кто-нибудь тронет площадку. Один снимает, второй руки за спину. Допустим, получите свои десять милливольт. Что напишете про старый журнал?

— Что вывод ведомости необоснован, а чувствительность между десятью и тридцатью ньютонами на сегодня такая-то. Почему тогда числа легли именно так, мы не узнаем, и весь диапазон этим тоже не проверим.

— Вот это и пишите, Гончаров, — кивнул Бережной, поднимаясь. — Среда, четыре часа, обычный час доступа. Полтора часа у стенда вам хватит?

— С повторами хватит, Евгений Игоревич…

Уже в коридоре, когда я шел и улыбался, проснулась система:

Персональное предложение.

Наименование: метрологическая компетенция, уровень ведущего инженера (аренда).

Состав: планирование измерений, оценка неопределенности, обработка результатов.

Основание: зафиксирована подготовка проверки на учебном стенде.

Длительность: один час.

Оплата: утрата навыка чтения, 24 часа.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 24:00:00…

[Принять] [Отклонить]

Сутки без чтения на первой учебной неделе. Нет уж, дорогая, я еще не забыл, как три дня не мог прочитать Таськиного Булычева, а буквы жуками расползались по строчке. Но и отмахиваться не стал, смысл? Срок до завтра, потом решу.

Как и обещал, после СКБ я пошел к Крылову.

— Гончаров, из общежития на факультет передали заявление студента третьего курса Корфа о драке на субботней дискотеке, — сказал он. — Ваша фамилия в нем стоит отдельно. Читаю дословно: «Староста первого курса Гончаров оказывал давление на организатора дискотеки с целью изменить принятое решение в пользу своего соседа Атажукина, который первым применил силу». Относительно того, что второго участника, Костромитина, тоже выгнали с дискотеки, Корф не спорит. Вот только скажите мне, Гончаров, почему вы считаете, что словесные оскорбления, пусть они даже и имели место, обязательно должны были перерасти в рукоприкладство? А о том, что зачинщик именно Атажукин, говорят все свидетели.

— Герман Павлович, там было наоборот… — начал я.

— Давайте не на словах, — остановил он. — До пятницы мне нужно ваше письменное объяснение: что вы видели, что говорили и в каком порядке. Остальных участников и свидетелей опрашивают отдельно, Атажукина тоже вызовут. Пока заявление Корфа — лишь сигнал, взгляд одной стороны конфликта. Но если этот взгляд останется только один, то руководство университета сделает на его основании очень серьезные выводы. Отдельно отмечу, что это именно Корф просит довести результат до руководства университета.

— Понятно, Герман Павлович, — сказал я, думая, что Корф перешел границы.

Видимо, решил бить со всех сторон, не гнушаясь даже таким крысятничеством. Внутри у меня уже давно все кипело и клокотало, и только неимоверным усилием воли я сдержал себя, чтобы немедленно не наведаться к Корфу, не дожидаясь разбирательств. Достал меня этот барончик.

— Напишу сегодня вечером, завтра принесу, — сказал я, стараясь держать себя в руках. — Чего до пятницы тянуть.

— Завтра так завтра, — кивнул Крылов и убрал лист в папку. — Идите, Гончаров.

Скрипнув зубами в бессильном раздражении, я попрощался и отправился в свой сектор. По-хорошему, нужно было изобразить какое-то угощение к вечеру, чаю организовать хотя бы, не поить же гостью водой из-под крана, хотя, откровенно говоря, настроения уже не было никакого.

И то, что первым делом я наткнулся на Корфа и Йосю Лапидуса, маячивших на кухне, его отнюдь не улучшило. Сделав морду кирпичом, я с максимально равнодушным видом сунул под кран чайник, чтобы набрать воды. Корф, что симптоматично, тоже повел себя так, будто меня тут нет, продолжая трындеть со своим подпевалой, не поворачивая головы.

— … а без личного приглашения туда не попадешь, хоть ты трижды барон, — проговорил Йося, привалившись к подоконнику. — Лиза Голицына лично вписывает имена гостей в список, мне знакомые ребята с юрфака сказали.

— Значит, надо, чтобы кто-то из списка взял меня с собой, — ответил Корф. — Хотя… Знаешь, я даже знаю, кто это будет. Сама Лиза. Она же хозяйка, с ней и надо дружить. Все, решено. Буду штурмовать Голицыну!

— Вот ты с ней и дружи, Феликс, — сказал Йося. — А мне Маша Юсупова больше нравится. С ней хоть поговорить можно по-человечески, она у себя на физфаке в лаборатории сидит, а не улыбается всем подряд, как Лиза.

— Да ну, ты ей комплимент отвесишь, а она в ответ про усилитель спросит, — сказал Корф, отхлебнув из кружки. — Нет, Йоська, Юсупова у меня на втором месте. А до тебя ей вообще дела нет.

— Чего? Маша Юсупова всего на втором месте? — запротестовал Йося. — Ты бы еще на третьем сказал.

— Третье занято, — усмехнулся Корф. — Я бы туда поставил Нину Ланскую с химфака, первокурсницу. Родня у нее не самая парадная, зато фамилию вся страна знает, и третье место по стране на Подтверждении взяла, между прочим. Она зеленая совсем, ей приятно будет, если старшекурсник обратит внимание. Я бы на самом деле с нее и начал. Пожалуй, так и сделаю, начну с Ланской, а Голицына будет планом «Б».

— Ты за минуту два раза передумал, — сказал Йося. — А Ланскую ты хоть раз живьем видел?

— Увижу, — отмахнулся Корф.

Глядя на огонь под закипающим чайником, я почувствовал, что внутри у меня проходят примерно такие же процессы, и понял, что смолчать не получится.

— Что же вы девчонок как на рынке обсуждаете, Феликс? — с преувеличенной холодностью заметил я. — Первое место, третье место, к кому выгоднее пристроиться. Слушать противно.

— О, староста, — обернулся Корф. — А я и не заметил, думал, никого нет. Ты что, подслушивал чужие разговоры? Ай-ай-ай. Это не твое дело, Гончаров. Тебя туда не звали и не позовут: к Голицыным ходят люди из высшего общества, а не безродные выскочки из провинции. Так что не завидуй, имей достоинство.

— Кухня общая, Феликс, тут не подслушивают, тут просто слышно, — сказал я.

Больше сказать не успел: засвистел чайник, а пока я снимал его с плиты, в кухню заглянула Вера, из-за плеча которой выглянула Нина.

— Гончаров, ты тут? — воскликнула Вера. — К тебе гостья. Она у проходной ваш блок спрашивала, а я как раз наверх шла.

— Привет, Ром, — сказала Нина. — Я думала, ты меня внизу встретишь.

Вот черт. Мне ведь даже в голову не пришло. Ну олень, натуральный олень! А еще джентльмена тут корчил, Корфу замечания делал. Щеки у меня, судя по ощущениям, вспыхнули кумачом.

— Прости, Нин, — сконфуженно проговорил я, — за водой вышел, думал, до семи успею…

И тут Корф, глядя мимо меня, спросил:

— Ланская?

— Да, — с легким недоумением сказала Нина, посмотрев на него. — А мы знакомы?

— Барон Феликс Корф, третий курс, — представился он. — Видел вас на церемонии, по телевизору.

— Очень приятно, — сказала Нина ровно, без улыбки, и повернулась ко мне: — Ну, давай, Ромка, показывай, где живешь.

Корф еще что-то хотел сказать, но промолчал, а Йося, глядя на него, ухмыльнулся было и тут же струсил, улыбочку подавил и тоже благоразумно прикусил язык. Прихватив чайник, я гордо увел Нину в сторону нашего блока, причем Вера, оценив мизансцену, насмешливо окатила Корфа взглядом и подмигнула мне в дверях.

Когда мы вошли в комнату, Кантемир был там и сидел за своим столом у окна над тетрадью. Завидев гостей, он с естественной элегантностью поднялся, отвесив короткий кивок. И я даже мысленно позавидовал — вот что значит правильное воспитание. То, что у меня получается неловко, как сегодня со встречей, у него выходит естественно и легко, как нечто само собой разумеющееся. Таким вещам учат с младых ногтей, и вот тут мне бы не помешала помощь системы.

— Кан, это Нина Ланская, — сказал я, поставив чайник на газету. — Нина, это Кантемир Атажуков, мой сосед.

— Можно просто Кан, — сказал он и подал руку. — Садись, Нина. Чай будешь?

— Буду, — сказала она, опускаясь на мой стул, и, конечно, посмотрела на его губу. — А это что, боевое ранение?

— На дискотеке поспорили с одним неразумным отроком, — спокойно ответил Кан. — Уже разобрались.

Кан налил Нине чай в мою кружку, сунул тетрадь под мышку и сказал, что идет к Денису с Ильей разбирать задание по анализу.

Нина понимающе улыбнулась и огляделась. Первым делом она нашла взглядом чехол с гитарой в щели между шкафом и стеной.

— Так вот где ты ее прячешь, — сказала она. — А с соседом как уживаетесь?

— Нормально. Он встает в шесть и бегает, а я с ним, чтобы совесть не мучила, — ответил я, устроившись на своей кровати. — Так что я теперь тоже немного спортсмен. Не чета тебе, конечно.

— Ну, у тебя хотя бы проблем с этим нет. А у меня утром корт, потом лекции, вечером снова корт. Со следующей недели начнутся лабораторные, и я пока не знаю, куда их девать. Тренер торопит, говорит, до сессии тянуть нечего: или из сборной уходи, или полноценно оставайся… А я тяну. Химфак я не брошу в любом случае, а в сборной хочу продержаться, сколько получится.

— Ты хоть спишь, Нин? — спросил я.

— Мало, — ответила она, пожав плечами. — Зато решать за меня никто не будет, ни тренер, ни родители. Дотяну, сколько смогу, а там сама и скажу, что все.

— Тренер тебя не торопит, он выбирать заставляет, — сказал я. — Ему половина Ланской в сборной не нужна, отсюда его «или-или». А тебе не выбор нужен, а срок. До сессии, правильно? Вот до сессии пусть тебя и не дергает, а там решишь.

— Ты первый, кто не сказал, что надо определяться прямо сейчас, — ответила Нина. — Дома твердят «давай решай», тренер говорит «либо то, либо другое». Ладно, а у тебя что, кроме гитары?

— А у нас отбор в СКБ, — сказал я, улыбнувшись. — Дали журнал прибора, по которому нельзя понять, испортился он или просто ползет со временем. Завтра будем проверять на стенде.

— И тебе это нравится, — заметила она, отпивая чай. — По лицу видно.

— Очень. Я такое люблю, чтобы руками и с толком.

Мы поговорили о первых днях учебы, после чего Нина вдруг сменила тему:

— Ах да, Ром, я еще вот о чем хотела поговорить. В субботу Лиза Голицына собирает у себя дома гостей. Ну так, вечеринка в честь конца лета. Мы с ней с детства знакомы, на семейных праздниках всегда встречались. Я сказала, что хочу прийти с тобой, и она не против.

— Со мной? — переспросил я, и получилось глупо. Просто неожиданно было услышать такое после того, что наговорил Корф про Голицыну и ее элитную вечеринку.

А Нина будто почувствовала мою растерянность.

— С тобой, Роман. Ничего такого, мне просто с тобой интересно, вот и все. Так что не надумай там себе чего-то еще.

Я почувствовал, как краснею, и порадовался, что лампа у нас тусклая. Сказать «да» хотелось сразу, но спешить в любом случае не стоило.

— Что за люди там будут, Нин?

— Человек двадцать, студенты с разных факультетов, в основном с титулами. Будут, как обычно, спорить про учебу, преподавателей, музыку, каникулы и хвастаться, кто где отдыхал.

— Дресс-код?

— Ух, какие ты слова знаешь, — удивилась Нина. — Форма одежды — пиджак или костюм, фрака и розы в петлице не надо.

— Костюм есть.

— Отлично. Петь тебя никто не будет заставлять, а вот знакомиться и отвечать на вопросы придется, Ром, ты все-таки знаменитость союзного масштаба, так что готовься, что к тебе подойдет каждый второй, если не первый.

— Нина, я хочу пойти, — задумчиво сказал я. — Только суббота занята: в четыре у меня семинар Кологривова, а потом девчонки с нашего этажа, Жанна с Верой, той, что тебя привела, позвали нас всех в гости. Час мы не назначили, но я обещал. Дай мне срок до завтра: договорюсь с ними о времени и скажу тебе точно.

— Ладно, до завтра, — сказала Нина, глядя при этом на гитару, а не на меня. — Только правда до завтра, Ром. Лизе нужно знать до четверга, а я ей уже сказала, что приду не одна.

Она допила чай, а я сидел и думал не о Голицыной. В воскресенье я выпытывал у Киры, с кем она идет в кино, а теперь сам радуюсь, что меня зовут в гости, и прикидываю, как все успеть.

— Мне пора, — сказала Нина, поднявшись и взяв чехол. — Завтра опять в семь утра корт. Спасибо за чай, Ром, и за экскурсию, хоть и короткую. И это… Я понимаю, что у вас тут весело, судя по Кантемиру, но ты все же подумай. Если будет нужна помощь с жильем, только скажи.

— Спасибо, но пока мне и тут комфортно, — ответил я и почти не соврал.