Глава 20 Гончаров, идите

В среду я проснулся рано, даже раньше Кантемира.

На краю зрения тускло мерцал таймер системы по ее предложению арендовать на час метрологическую компетенцию на уровне ведущего инженера — до конца срока оставалось еще полдня. Час чужого умения за сутки без чтения, и это на первой учебной неделе, когда без тетради никуда.

И вот вопрос: а нужно ли мне такое счастье? С одной стороны, неплохо получить такие знания, хоть и временно. С другой — порядок опыта у меня уже был расписан, контроль тоже, инженер в СКБ живой, а стенд дают в четыре. Платить важнейшим в учебе навыком за работу, которую способен сделать и сам, просто глупо.

«Отклонить» — решил я.

Предложение отклонено.

Перемещено в раздел «Отложенные».

Сбросив груз с плеч, я выбросил систему из головы и решил, что все буду делать своим умом. Во всяком случае то, на что этого ума хватит. Да и дел у меня сегодня было просто завались — не до сомнительных предложений коварной системы с дорогой оплатой.

Объяснение по заявлению Феликса Корфа я отдал куратору Крылову, забежав перед первой парой. Кана я еще во вторник вечером предупредил, что его тоже вызовут, посоветовав, раз пошла такая пьянка, писать оскорбления Корфа не общими словами, а дословно.

В четыре, когда мы с Глебом Оболенским встали у стенда, Евгений Игоревич Бережной, инженер СКБ, выложил на стол два груза с надписями маркером на боку, «10 Н» и «30 Н», а рядом выставил секундомер.

— Усилитель включен с обеда, ноль и усиление не трожьте, — сказал он. — Груз поставьте на середину площадки, после смены выждите две минуты. Полтора часа ваши. Если что, я тут.

— Евгений Игоревич, а сама площадка? — спросил я. — Ее вес в ноле сидит или его вычитать?

— Сидит, ноль на нее и выставлен. Площадку не снимайте, груз кладите сверху.

Начали с контроля: я поставил десятку, а Глеб взял секундомер и тетрадь. Каждые две минуты по секундомеру он записывал время и показания, и через шесть минут в тетради стояло: «10 Н: 0,1940; 0,1961; 0,1979 В».

— Ползет, — сказал Глеб, постучав ручкой по строчке. — Примерно милливольт в минуту, как в моей второй версии. Только по трем точкам не скажешь, по прямой оно ползет или нет.

— По трем не скажешь, — согласился я. — Для этого серия нужна. Десятку трогать не будем, еще через две минуты с нее же пойдет первый отсчет, и от него будем считать время.

Через две минуты Глеб записал: «0,2001» и пустил секундомер заново: время ноль. Я снял десятку, поставил тридцатку и стал ждать, глядя на секундомер в его руке. Вытерпеть две минуты, когда руки чешутся, оказалось неожиданно трудно.

— Две минуты, — сказал Глеб. — Пишу 0,4020.

Груз мы не трогали. Еще две минуты, и Глеб прочитал следующее число, а потом посмотрел на меня поверх очков:

— 0,4042. Груз тот же, а прибавилось два милливольта с хвостиком.

— Вот оно, — сказал я. — Груз стоит, а число ползет. Одной нагрузкой это не объяснишь, хоть ты какую прямую проводи.

Тут же после отсчета я снял тридцатку и вернул десятку, и мы опять ждали две минуты, не сводя глаз с секундомера. На шестой минуте Глеб записал 0,2060.

Считать было некогда: через две минуты по расписанию шел следующий отсчет, уже в обратном порядке. Мы поменялись: Глеб ставил грузы, а я держал секундомер и записывал.

— Запишите показание без груза и оставьте его в покое, крутить ничего не будем, — сказал Бережной, когда Глеб после последнего отсчета снял с площадки десятку.

Записали и не тронули. Только после этого я взял лист и посчитал первую серию, проговаривая каждый шаг, чтобы Глеб видел. Посчитав результат, подвел итог:

— Среднее время у обеих пар одно, три минуты, так что уход по времени из разности сократился вместе с исходным уровнем. Остались десять милливольт на ньютон. Около десяти: лишние знаки — это арифметика, а не точность прибора.

— А если по первой паре, как в ведомости? — спросил Глеб, записывая рядом свое. — Опять на процент больше, Ром.

— Потому что между ними прошло две минуты, и уход по времени залез в разность. А в симметричной серии он сократился.

— А что там уходит, Евгений Игоревич? — спросил Глеб. — Греется что-то?

— Греться там есть чему, Оболенский, и усилитель, и сам мост, — ответил Бережной со своего табурета. — Только это пока догадка, а не причина. Захотите проверить, приходите с прогревом отдельно: грейте стенд с холодного и смотрите сами, что поплывет первым.

Вторую серию Глеб посчитал сам и получил десять милливольт без хвоста, третья дала 0,0099975. Три оценки разошлись на сотые доли процента, а на постоянной нагрузке показание уходило по прямой. В какой-то момент я поймал себя на том, что сижу над листом и улыбаюсь как дурак.

— Ну и что, Гончаров, достаточно вам этого для вывода? — спросил Бережной, поднимаясь с табурета.

— Для нашего достаточно, — ответил я. — На этом стенде между десятью и тридцатью ньютонами чувствительность прежняя, а уход по времени в пределах проверки ведет себя как прямая: три серии сошлись, контроль тоже. Вот только то, что прибор исправен на всем диапазоне, мы этим не доказали, и почему данные в старом журнале получились именно такими, тоже не узнали. Причину ухода мы тоже не нашли: греется там что-то или нет, отсюда не видно.

— И разброс мы толком не оценили, четыре точки на серию, — добавил Глеб. — Для статистики этого мало, тут только проверка.

— Значит так, — сказал Бережной. — Сергей Евгеньевич Томилин принимает в пятницу с восьми. Записываю вас обоих на половину девятого, до лекции успеете.

После стенда мне захотелось нормальной домашней еды, а не столовской. Возможно, из-за последнего разговора с матерью, а может, просто начал осваиваться на новом месте и дошла очередь до питания. В общем, в продуктовом в цоколе я купил связку молочных сосисок, пару кэгэ картошки, две луковицы, соль и бутылку масла. Постоял над морозильником с куриными ножками, но решил, что в другой раз.

Сковородки у нас по-прежнему не было — никто из наших к плите не рвался, а я готовить на всех все время не нанимался, своих дел полно. Созреют, тогда и будем кашеварить по очереди. А пока девчонок всякой утвари полным полно, можно одолжить. Тем более что соседки у нас классные, а Жанна сама предлагала заходить просто так, «если что». Ну вот и зайду.

Заинтересовавшемуся моими покупками Кану я объяснил:

— Пожарю картошки на всех. Кстати, скажи Денису с Ильей, пусть с тарелками приходят, как позову. Я за сковородкой к девчонкам.

— Гуляем! — обрадовался Кантемир, потирая руки. — Парням скажу, что столовка отменяется, сегодня у нас блюдо от шефа Гончарова.

Идея поесть домашнего — пусть и в моем исполнении — ему явно пришлась по вкусу. Что ни говори, а столовская еда имеет свойство надоедать. Вот вроде и вкусно, а не тянет. Проклятье на ней лежит, что ли.

— Ты только там не пропадай надолго, Ром, — сказал Кан. — А то мы тут с голоду помрем, пока ждать будем.

Клятвенно пообещав грудью лечь на алтарь общественного пищеварения, я рванул к девчонкам — в дальний блок за поворотом, рядом с кухней. Постучал, и мне открыла Жанна в футболке до середины бедра и тапочках, с высветленной почти добела прядью надо лбом. Вблизи и при дневном свете она оказалась еще ниже, едва доставая мне до плеча.

— О, Рома, — сказала она, глядя на меня снизу вверх большими карими глазами и ничуть не смущаясь, и улыбнулась во весь рот, отчего лицо преобразилось и стало совсем другим.

— О, Жанна, — улыбнулся в ответ и я. — Привет, дело есть.

— Что за дело? — насмешливо спросила она. — Личное? Или скучное?

— Общественное, по вопросу сковородки, — покаялся я. — Хочу картошки пожарить своим, а у нас нету ни фига. Еще сосисок взял, под них бы кастрюлю, но, если нет, ничего страшного, пожарю с картошкой.

— И кастрюля, и сковородка пока заняты, — покачала головой Жанна. — Вера на кухне драники дожаривает. Не одни вы любите на ночь глядя на картошку подналечь. Заходи, чего в дверях стоять.

В комнате у них было так же тесно, как у нас, только стол уже накрыли: две тарелки, сметана в банке, хлеб и кастрюлька, из которой торчали сосиски. Возможно, точно такие же, какие и я купил.

Жанна усадила меня на свой стул и, не спрашивая, вытащила из шкафа третью тарелку.

— Я ненадолго, Жанн, — сказал я. — Мне же ребят кормить, они с тарелками ждут.

— Накормишь, — отмахнулась Жанна. — Сковородка освободится, пока ты ешь. Раз уж попался, Ром, сиди.

Дверь открылась, и вошла Вера с тарелкой, на которой горой лежали еще шипящие драники. Волосы она подобрала повыше, чтобы не лезли в еду, и рыжий хвост торчал на макушке, а лицо от плиты раскраснелось. Увидев меня, она тоже улыбнулась, и между передними зубами у нее оказалась маленькая щербинка, которую я раньше не разглядел.

— Вер, Ромка за сковородкой пришел, — сказала Жанна. — А я его поесть усадила.

— Правильно сделала, — сказала Вера, ставя тарелку на середину стола. — Сковородка все равно раскаленная, Гончаров, ее пока отмоешь. Ешь, пока горячие, а то Жанка все слопает, она с утра ничего не ела.

Нет, ну совесть моя чиста, в такой ситуации никто бы не устоял. Во всяком случае, я таких стоиков и циников не знаю. От драников шел такой дух, что аж живот сводило. Первый я съел, не дожидаясь сосиски, и, конечно, обжегся, а второй уже со сметаной, и это было так вкусно, что я, кажется, замычал. Жанна засмеялась и подложила мне еще два.

— А ты сам-то что умеешь готовить? — спросила она, устраиваясь на кровати с тарелкой на коленях. — Кроме картошки с сосисками.

— Все, что можно изобразить на одной конфорке. Суп, макароны, котлеты, если фарш есть, — сказал я. Не объяснишь же им, что я много-много лет готовил себе один в пустой квартире.

— Тогда почему у вас до сих пор сковородки нет? — спросила Вера, опуская сосиску в сметану.

— Потому что мои соседи считают, что заварить чай — уже достижение. А я не буду один хомячить — если решу готовить, то на всех. Сажать на голову трех здоровых лбов? Ну уж нет. Так что жду, пока они сами от столовской еды взвоют. А ты драники где научилась готовить?

— А чего тут учиться? Дело нехитрое: натер, отжал и жарь, — сказала Вера. — Только натирала сегодня Жанка.

— Натирала и полпальца покрошила, — вставила Жанна, показав мне заклеенную пластырем костяшку. — Так что картошка сегодня с мясом, Гончаров, приятного аппетита.

— Ты его не пугай, он есть перестанет, — сказала Вера.

— Меня не напугаешь, так даже вкуснее, — прочавкал я, честно пытаясь побороть разгул чревоугодия и прекратить жрать.

— Как там у Кантемира губа? — спросила Жанна.

— Почти зажила. Только злится. Оттого остервенело бегает по утрам и меня с собой таскает.

— Раз бегает, пусть в субботу и Дениса с собой прихватит, ему полезно, — сказала Жанна. — А петь с ним я больше не буду. Он в прошлый раз так фальшивил, что у меня уши в трубочку сворачивались.

— Будешь, — усмехнулся я. — Денис у нас вместо информбюро, без него скучно.

Смотрел я на них и думал, что в воскресенье по телефону сказал Витьку чистую правду: очень красивые обе девчонки, только по-разному. Жанна все время в движении, даже сидя: то за хлебом потянется, то мне подложит. А Вера спокойная, с веснушками на носу, и глаза у нее красивые, серо-зеленые, как у ведьмы, а смотрит она прямо и будто с вызовом: ну что, Гончаров, рискнешь?

Стоило так подумать, как Вера спросила:

— Ну что, Гончаров, взвыл на матане?

— Пока нет, Вер. А вы как?

— Вера вчера сатанела и материлась так, что я даже не знала, что так можно, акробатика какая-то, — сказала Жанна. — Нам эпсилоны на лекции дали, она полночи над ними просидела.

— Я не сатанела, я разбиралась, а маты мне помогают сосредоточиться, — хмыкнула Вера. — Слушай, Ром, в субботу вы же придете? Сыграешь еще раз «Свежесть»? У меня за неделю только она в голове и осталась, шведов тех даже переслушивать не хочется.

— Сыграю, Вер, куда я денусь.

— И что-нибудь потанцевать, — сказала Жанна. — А то «Свежесть» твоя красивая, но под нее только вздыхать.

— Под гитару не танцуют, Жанн, под нее поют.

— Это ты просто со мной не пробовал.

— А во сколько в субботу? — спросил я, пока она не потащила меня танцевать прямо тут. — А то у меня куча дел после обеда. В четыре семинар…

— Ну давай вечером, после семинара, соберемся? — перебила Жанна.

— … а после, к восьми, меня пригласили в гости, — закончил я мысль.

— Нина? — уточнила проницательная Вера.

— Угу. Только не к ней, а к какой-то ее подруге.

— Ты у нас нарасхват, Гончаров, — сказала Жанна, ничуть не обидевшись. — У нас в субботу две пары, до двенадцати. Значит, в час. Успеешь поесть и попеть до своего семинара?

— Часов до трех — запросто. Потом пойду собираться к Кологривову, слышал, что к нему лучше прийти пораньше, а аудиторию скажут только накануне, надо будет ее еще найти… — Я запнулся, заметив, как обе улыбаются и переглядываются.

— Зануда, — вынесла вердикт Жанна.

— Зануда, — издала смешок Вера. — Извини, Ром, мы просто спорили о том, какой ты.

— И пока ты не обиделся, скажу, что нам нравятся занудные типы, — рассмеялась Жанна.

Мне оставалось только пожать плечами и рассмеяться в ответ, потому что девчонки видели меня насквозь. Я спокойно мог отделаться простым «после трех у меня дела», а вместо этого принялся объяснять, почему на семинар собираюсь идти за час до начала. Дурацкая привычка, но касалась она только своих. Похоже, подсознательно я уже внес Веру и Жанну в этот узкий круг.

А Вера уточнила:

— Слушай, Ром, ну два часа — это вообще не о чем. Пять песен споешь и убежишь.

— Могу и шесть, — улыбнулся я, — но ведь вы вроде на обед звали, да и пообщаться хотелось бы.

— Ладно, лучше шесть, чем ни одной, — вздохнула Вера. — Значит, в час?

— Спрошу у парней.

— Спроси, — кивнула Жанна. — Если кому не подходит, скажешь, мы на другой час передвинем.

Когда мы съели все драники, я помог убрать со стола, а Вера сходила на кухню и принесла уже отмытые кастрюльку и сковородку.

— Только верни сегодня, Гончаров, — сказала она. — Нам с утра яичницу жарить.

Когда я вернулся к себе, в нашей комнате меня уже поджидали три помирающих от голода студента. Причем страдали они особенно живописно, давя на мою совесть. Пришлось добить их историей о том, как две сногсшибательные красотки коварно заперли меня у себя в комнате и надругались, заставив съесть шесть драников с тремя сосисками.

С этими словами я забрал продукты и пошел на кухню. Голодающие Поволжья и Северного Кавказа группой узников Азкабана поперлись за мной.

Сосиски я поставил вариться, пока чистил картошку и лук. Потом на свою голову поручил парням почистить сосиски и сообразил, что это было крайне непредусмотрительно. С утробным урчанием парни сожрали половину, не заморачиваясь с оболочкой, так что пришлось отгонять их… ненадолго.

Потом они обступили плиту и завороженно наблюдали за тем, как жарится картошка с луком, и глотали слюни.

В общем, зарекся я готовить на всех после такого шоу — хорошо, на кухне не было ни Корфа, ни его пристяжи.

Правда, потом передумал. Картошка с луком вышла как надо, с корочкой, и парни ели так, что я решил купить свою посуду. Насчет субботы Денис сказал, что в час нормально, он все равно до обеда спит, как раз к этому времени глаза продерет и умоется. А Илья даже обрадовался, сказав, что для него это самое удобное время. Кан только кивнул с полным ртом. Семинар, как мне днем сказали в учебной части, шел до шести. Значит, все складывалось.

Потом я позвонил Нине.

— Привет, это я. Насчет субботы — смогу. У меня семинар Кологривова до шести, так что успеваю.

— Тогда в семь встретимся, а где, я тебе еще скажу, — обрадовалась Нина.

Помыв сковородку до блеска, я отнес ее девчонкам. Открыла Жанна.

— Говорила же: зануда, — довольно констатировала она.

— Не зануда, а ответственный, — поправила ее Вера, лежавшая с книгой на кровати. — Спокойной ночи, Ром.

* * *

В четверг после занятий мы с Глебом сели в комнате отдыха и сверили числа. Я развел по разным абзацам три вещи: что старая ведомость не обоснована, какую модель мы приняли и что показал опыт. Глеб свое написал короче и с формулами, и я, заглянув, позавидовал.

— Ты чего это, списываешь, Ром? — спросил он, прикрыв тетрадь ладонью.

— Сверяю. Ты последний знак в третьей серии потерял.

— Блин, точно, — признал он, посмотрев. — Но это фигня. Все равно я завтра тебя сделаю.

К десяти вечера у меня было все готово, и я лег спать: утром оставалось только отнести.

В пятницу в половине девятого нас принял Сергей Евгеньевич Томилин, руководитель СКБ, невысокий человек в очках, который не вставая показал нам на стулья. На столе у него уже лежала стопка чужих папок. Бережной сидел сбоку, с нашим протоколом в руках.

— Измерения делали при мне, в том порядке, что написан, — сказал он, положив протокол перед Томилиным. — Усилитель не трогали, времена настоящие.

Томилин не торопясь прочитал оба обоснования и сначала повернулся к Глебу.

— Оболенский, чувствительность у вас вышла прежняя. Что вы теперь напишете в ведомость вместо поправки на процент?

— Ничего не править, Сергей Евгеньевич, — ответил Глеб. — Коэффициент оставить, а в журнал добавить графу времени и порядок нагрузок, при котором сила и время не идут в ногу. Иначе следующий, кто снимет пять точек через минуту, получит лишний процент.

— Гончаров, а вот представьте: вам завтра отдают этот датчик в настоящую установку. Что потребуете, прежде чем им мерить?

— Прогрев и выдержку до первого отсчета, чтобы уход успокоился или его можно было учесть, и показание без груза в начале и в конце каждой смены, — ответил я. — И сначала выяснить, что там ползет: если усилитель — это одно, если сам мост — совсем другое. А пока мы этого не знаем, я бы ставил его только туда, где измеряют разность, а не абсолютную величину: в разности уход сокращается, мы это в среду и видели.

Томилин посмотрел на Бережного, и тот кивнул.

— Первый этап у обоих принят, — сказал Томилин, делая пометки на папках. — Следующее отборочное занятие на той неделе, день вывесим в понедельник. Вас там будет человек десять, не двое, так что готовьтесь.

В коридоре Глеб остановился и поправил очки.

— Десять человек, прикинь, Ром, — сказал он. — Ну посмотрим, кто из них считает быстрее нас.

— Никто, Глеб, — сказал я.

Мы пожали друг другу руки и пошли на первую пару по матанализу.

Преподаватель Владимир Матвеевич Беляев разбирал с нами предел с дробью внутри дроби и как раз дошел до места, где ребята вокруг перестали успевать, а я начал получать удовольствие от процесса. Глеб сел рядом со мной, потому что на первый ряд мы опоздали, и писал не отрываясь.

В этот момент в дверь постучали. В аудиторию вошла женщина в строгом сером костюме. Она остановилась у кафедры, не подходя ближе.

— Владимир Матвеевич, прошу прощения, что прерываю, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Быстрова, секретариат ректора. Лев Анатольевич просит отпустить с лекции студента Романа Гончарова. Он ждет его сейчас.

Беляев не обернулся к ней и дописал до конца строчку.

— Сейчас, а не после занятия? — уточнил он, положив мел.

— Сейчас, Владимир Матвеевич.

— Гончаров, идите, — сказал Беляев в зал, отыскав меня глазами. — Конспект возьмете у товарища.

Я закрыл тетрадь, сунул ее вместе с ручкой в сумку и пошел между рядами к двери, стараясь не задевать колени. На меня оборачивались, и по лицам я видел, что никто ничего не понимает.

А вот я, кажется, понимал. Заявление Корфа шло с просьбой довести дело до руководства университета. Вот и довели. Из-за разбитой губы на дискотеке первокурсника не зовут к ректору лично, для этого есть деканат, куратор, кто угодно… но раз позвали, значит, кто-то попросил, и этот кто-то повыше куратора. Похоже, я недооценил длину рук барона Корф и очень надеялся, что ошибаюсь.

Быстрова ждала меня у кафедры, и лицо у нее было самое обыкновенное, по такому ничего не прочитать. Зато Владимир Матвеевич смотрел на меня с нарастающим раздражением, торопясь продолжить лекцию.

— Идемте, Гончаров, я провожу, — равнодушно сказала Быстрова.

И мне пришлось выйти.

Конец третьей книги