Глава 6 Переговоры

Долго уговаривать дядю Толика не пришлось. Подхватив папку с пола, он развязал на ней тесемки и выложил на стол сразу все свое богатство: несколько листов распечатки с лиловым штампом наверху, картонку с наклеенной картинкой и коробку мини-дисков, за которой он специально сходил в прихожую.

— Значит, смотри, Ромка, — начал он, придвинувшись ко мне вместе со стулом. — Студия «Бриз» при Доме культуры портовиков. Настоящая, с пультом и кабиной, я сам видел. Хозяин там Тарас Богданович, человек серьезный, на этом деле много лет сидит. Он сейчас делает сборник молодых исполнителей нашего края. Называется «Голоса побережья». Пробный тираж — триста дисков, а если пойдет… — Он широко развел руками. — А главное имя на сборнике чье? Вот!

Он поднял картонку над столом. На ней под золотыми буквами «Голоса побережья» красовалась вырезанная из июльской газеты и подклеенная поверх морского пейзажа моя собственная физиономия. Эдакий фотошоп местного разлива. Смотрел с этого коллажа я хмуро, потому что снимали меня сразу после интервью на крыльце.

— Ой, — сказала Таська. — Ромка злой какой тут! И укоризненно так смотрит…

— Это макет, — сконфуженно пояснил Толик, положив диск подальше. Но фотографический я продолжал таращиться на него и с края стола. — Тарас Богданович сам склеил, чтобы наглядно было, — кхекнул он, пытаясь вернуть голосу уверенность и задор. — От тебя, Ромка, три песни на пробную запись, одну потом выберут на диск. Ну и ту, само собой, с телевидения, с крыльца, «Я свободен». Я по этому делу местный организатор, распространение тоже мое. А доход, — тут он торжественно вскинул палец, — пополам. Ну, почти пополам.

Получалось у Толика, чего скрывать, зажигательно. Только мать, уже насмотревшаяся на его аферы, раздраженно кашлянула от плиты. Но сидевший в углу с газетой отец супругу не поддержал и строго посмотрел на нее поверх страницы.

— Дядь Толь, а то, что пополам, откуда взялось? — спросил я. — Покажи, где написано.

— Ну, как откуда… — Взяв верхний лист, он ткнул в какую-то строчку пальцем. — Диск в магазине семь рублей. Триста дисков, вот тебе две тысячи сто. Половина — моя. Ну, там за минусом расходов, конечно… Тарас Богданович так и сказал: расходы вычтем и поделим по-честному. Три рубля с диска, Ромка, а то и больше!

— По-честному, ага, конечно, — задумчиво сказал я с интонациями матери и протянул руку. — Дай-ка сюда договор, дядь Толь.

Убористо набранный договор на четырех страницах выглядел вполне пристойно, так что мне стало даже неловко за подозрения. А потом я дошел до пункта об остатке тиража.

— «Организатор обязуется выкупить нереализованный остаток тиража по отпускной цене студии в течение тридцати дней с момента окончания срока реализации», — прочитал я вслух и посмотрел на Толика. — Это о тебе, дядь Толь. Организатор — это ты. Раз не продал диски, покупаешь их сам. По отпускной цене, которую они же и назначают.

— Так продадим уж как-нибудь, как же иначе… — неуверенно сказал он.

Я стал читать дальше, и с каждым абзацем неловкости во мне оставалось меньше, а злости больше. Расходы студия определяла сама и вычитала до распределения прибыли. Возвраты из магазинов оплачивал организатор. Отчета о продажах в договоре не имелось вовсе, зато была гарантия организатора, что права на все песни очищены и по всем претензиям отвечает он. Меня предлагалось вписать автором музыки и слов. Разрешение на запись давалось бессрочно, с правом допечатки и передачи третьим лицам, а мое имя и фотографию студия могла использовать в рекламе без отдельного согласования.

— Ну что там? — не выдержал Толик. — Чего ты молчишь, как на экзамене?

— Сейчас, дядь Толь. Тась, дай листок и ручку.

Сестренка молнией метнулась к себе и принесла все раньше, чем Толик успел нахмуриться, после чего молчаливым цербером встала за спиной. Перевернув макет обложки чистой стороной вверх и положив на него лист, я написал столбиком: магазин, изготовление, запись, авторы, исполнители, организатор.

— Значит, так. Диск стоит семь рублей, ты сам сказал. Магазин с этих семи берет свое, треть примерно, как везде, иначе он вообще торговать не станет. Это рубля два, а то и два десять. — Я написал число и повел дальше. — Изготовить сам диск и коробку к нему, напечатать вкладыш. Богданович тебе говорил, сколько это стоит?

— Рубль восемьдесят, — неохотно вспомнил Толик. — С коробкой. Он говорил, у них свой изготовитель.

— Рубль восемьдесят. А за запись и за свою долю студия сколько берет, дядь Толь?

— Копеек девяносто с диска, кажется… Ромка, я же не записывал!

— Ничего, я запишу, — кивнул я и записал. — На авторские для расчета заложим копеек шестьдесят. Исполнителям, а в сборнике не один человек, тоже копеек шестьдесят. Складываем.

— Ну и сколько остается? — Толик уже не улыбался, почуяв, куда ветер дует.

— Остается тебе, дядь Толь, от силы рубль с диска. Не три. Продашь все триста, получишь триста рублей. Не продашь…

— Прогоришь ты, дядь Толь, — злорадно закончила за меня Таська из-за спины.

— И это если по-хорошему, — добавил я. — А по этой бумаге тебе еще и остаток выкупать. Продал двести, сто вернулось из магазина, вот ты их и купишь у студии по ее же цене.

За столом стало тихо. Вытерев руки полотенцем, мать открыла было рот, но я поднял ладонь, в зародыше прерывая ее обличительный монолог.

— Мам, погоди. Дядь Толик еще ничего не подписал, так? — Толик мотнул головой. — Значит, его пока не обманули. Только попробовали.

— Попробовали, — эхом отозвался он и потянул к себе договор. — Ромка, да я же не… Тарас Богданович же со мной как с человеком разговаривал. Даже коньяк открыл!

— Идея, может, и рабочая, дядь Толь, вот только тебя не идея подводит. — Я постучал пальцем по пункту про выкуп. — А условия договора.

Отец сложил газету, встал и, подойдя к столу, взял бумаги. Читал он недолго, потому что искал, похоже, одно место и нашел его сразу.

— Это как у нас в порту с нарядами, — проговорил он, возвращая листы. — Сначала подпиши, потом узнаешь, во что впрягся. Оль, налей ему чаю. Видишь, побледнел человек.

Толик и правда спал с лица, а потом, наоборот, покраснел и обиделся. И, что показательно, не на того, кто его облапошить пытался, а на меня.

— Ты меня за дурака держишь, Ромка? — набычился он вдруг, глядя в чашку. — Я, между прочим, всю неделю к этому Богдановичу ходил. Он мне и студию показал, и как у него там поют, дал послушать…

— Я тут при чем, дядь Толь? — пожал я плечами и подвинул к нему свой листок с раскладкой. — Это они тебя развести хотели. Причем, думаю, даже не на глупость понадеялись, а на нетерпеливость. Все же тебя знают, ты, как загоришься, уже остановиться не можешь, обещания слышишь, а условия читать перестаешь. На этом всех новичков ловят.

Слова о том, что за дурака его тут не считают, подействовали благотворно. Великий махинатор еще поерзал немного, поскрипел зубами, глядя на мои цифры, и наконец вздохнул.

— И что, все? Отбой?

— Почему отбой? — удивился я. — Записать три песни я не против. Только договор будет другой. Мы сейчас распишем условия, а завтра ты отнесешь их Богдановичу. Примет — я в деле. Не примет, значит, ему не сборник на самом деле нужен, а ты, с которого он стрясет потом за нераспроданный остаток.

Обнадеженный Толик тут же воспрял духом, и мы стали переписывать. Вернее, писал я, а он торговался за каждую строчку, потому что легко расставаться с мечтой не умел.

— Первое, дядь Толь. Никаких моих денег, родительских сбережений и семейных гарантий. Ни рубля.

— Это само собой! — даже обиделся Толик. — Я разве просил?

— Ты не просил, а вот договор требовал, — хладнокровно осек его я. — Второе: остаток тиража ты не выкупаешь, за возвраты из магазинов не отвечаешь. Третье: тебе платят только с реально проданных и оплаченных дисков, а не с отгруженных.

— А если магазин возьмет и не заплатит, Ромка? — забеспокоился Толик.

— Тогда это забота студии, а не твоя. Четвертое: письменный отчет о продажах, и не на словах, а с накладными из магазинов, сколько взяли и сколько оплатили. Пятое: расходы студии должны быть перечислены заранее, отдельным листом, и после подписи измениться не могут. Шестое: твоя доля должна быть не половина от того, что останется, а твердая сумма с каждого проданного диска. Седьмое: тираж триста дисков и ни одним больше, и без допечатки.

— Ромка! — взмолился Толик, чувствующий, что протолкнуть договор в таком виде у него не хватит авторитета. — А если пойдет? Если на всем побережье спрашивать начнут?

— Пойдет — сядете и подпишете новый договор, на новых условиях, — отрезал я. — А не так, чтобы они допечатывали хоть десять тысяч, а ты потом бегал по магазинам. Дальше. Запись нельзя передавать, переиздавать и пускать отдельно от сборника. Имя мое и фотографию в рекламе не использовать. На лицевой стороне только «Голоса побережья», без моей рожи.

— Так ведь в этом и суть! — вырвалось у Толика. — Кто там этих молодых знает?

Вот именно. Собственной физиономии на каждом лотке вдоль всего побережья мне только не хватало, да еще и с чужими песнями.

— А я не продавец. Я один из исполнителей, дядь Толь. Так и запишем: получаю только исполнительскую и аранжировочную долю, и все. Авторское вознаграждение по всем трем песням идет отдельной строкой и мне не перечисляется.

— Как это не перечисляется? — опять не понял Толик. — Ты же их поешь!

— Пою-то я, но не писал. Кто писал, я скажу Богдановичу сам, дядь Толь, у него на такие случаи должна быть своя бумага. — Я написал следующий пункт и подчеркнул его. — После пробной записи я вправе отказаться, причем без всяких штрафов и обид.

— А это зачем? — насторожился он.

— Затем, что я сначала послушаю, что получилось, и, если выйдет плохо, такое на диск не отдам. Стыдно.

Толик поворчал, но кивнул, и я дошел до последнего пункта. Он мне дался труднее всех, потому что касался не студии.

— И последнее, дядь Толь. Это уже между нами. Твои деньги с этого дела. Половина, не меньше, идет Севе с рынка. Так его вроде зовут? Тому самому, кому ты торчишь за диски, на которые у него под процент брал.

Толик разинул рот и невольно оглянулся на стоявшую на краю стола коробку со «Звездами юга». Глянцевые диски с чайками так и лежали в ней: продал он далеко не все. Очень далеко.

— Вот это правильно — с Севой рассчитаться надо, как люди. А то непорядочно, — сказала мать от плиты и больше ничего не добавила.

— Половину так половину, — сдался Толик. — Сева, между прочим, человек терпеливый, он сказал, до октября подождет…

— Вот с октября долг и начнешь закрывать, дядь Толь. — Сложив пополам, я отдал ему листок. — Утром отнесешь Богдановичу. Скажешь, племянник участвует, если примут все пункты. Не примут, тогда могут забыть про нас с тобой.

— А ты правда со мной завтра не сможешь сходить? — жалобно спросил он.

— Завтра нет. Сначала пусть твой Богданович ответит на то, что я написал. А когда согласится, приду и сам с ним поговорю.

Толику такой расклад явно не понравился. Судя по всему, «дела» свои он привык сводить к тому, что безропотно принимал все условия «партнеров», питаясь иллюзиями и лапшой с ушей. Меня такой расклад не устраивал, и, коли уж речь зашла о совместном заработке, мне предстояло вырастить в мягком и безвольном Толике металлический хребет. Ну и ответственность с честностью — если получится. Во всяком случае, пока речь идет о совместном финансовом творчестве. А иначе я не согласен.

Толик ушел в одиннадцатом часу с моим листком, который положил во внутренний карман, и тяжелыми мыслями. В дверях он попытался пошутить, глядя не на меня, а куда-то мимо, на вешалку:

— Оль, у тебя не сын, а барыга какой-то растет… Или нотариус.

Получилось не смешно, и он сам это понял, видимо, потому что договаривать не стал и просто вышел. Мать дверь за ним закрыла не сразу, а постояла, слушая, как он спускается по лестнице.

Окно всплыло перед глазами, когда я уже гасил у себя свет.

Обязательное задание № 12 выполнено. Осталось: 2.

Засчитала, значит, разговор с дядей.

Я лег и долго думал, глядя в темный потолок. Особой радости не испытывал. Ну да, прав я был, тут спорить не о чем, и от кабального договора Толика уберег. Вот только как? Разложил взрослого мужика перед всей его родней: сестрой, зятем и племянницей, которая еще и вставила, что он прогорит, — и он сидел и краснел, как двоечник у доски. Разговор за столом начал он сам, тут моей вины нет. Но я видел, как он места себе не находит, и продолжал давить. После первых двух пунктов можно было позвать его в комнату и договорить без зрителей, а я дочитал до конца, потому что так было быстрее. Нотариус растет. Ага. Нет, такту мне все-таки нужно подучиться.

А следующим утром началась новая неделя.

Утро понедельника встретило меня заданием за номером тринадцать, как обычно, в начале завтрака.

Обязательное задание № 13.

Наименование: обратная связь.

Условие: до 23:59 получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Не спорить, не оправдываться. До 23:59 устранить не менее одного указанного недостатка.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Ну, хотя бы понятно, к какой работе. Ничего другого, кроме макета сборника и трех песен для него, у меня на сегодня не намечалось.

И первое лицо из трех как раз сидело напротив и ело кашу, положив локти по обе стороны от тарелки. Рядом лежал сегодняшний «Светлогорский вестник», развернутый на первой полосе, где я в вестибюле школы расписывался под собственным портретом. Таська уже прочитала статью вслух и матери, и мне, а теперь разглядывала оставшийся со вчерашнего дня макет обложки.

— Ром, — сказала она, не поднимая головы. — А кто эти голоса?

— Какие голоса, Тась?

— Ну, «Голоса побережья». Тут написано «голоса», а лицо одно. Твое. Кто с тобой поет, где они? — Она повертела картонку. — Получается, что это твой диск, а остальные — так, массовка. Им, наверное, обидно будет.

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Тась.

Таська подозрительно посмотрела на меня, видимо, гадая, насколько это серьезно, но развивать тему не стала и вернулась к каше.

На этом обсуждение будущего диска закончилось, и о нем вообще больше не вспоминали.

Пока в половине одиннадцатого не прибежал запыхавшийся Толик, который заорал еще из прихожей, не разуваясь:

— Ромка! Тарас Богданович согласен! Не на все пункты, говорит, надо поговорить, но в целом… Собирайся, он тебя ждет! И гитару возьми, он послушать хочет!

Я достал гитару, проверил строй и снова убрал ее в чехол. Сунул в карман оставшийся на столе макет и пошел обуваться.